– Ты умеешь грести? – спросила я, когда он помог мне сесть.

– Ты удивишься, узнав, что я умею, – его улыбка была почти мальчишеской. – Держись.

Мы выплыли на середину озера, где вода была черной, как обсидиан, отражая звезды и полумесяц. Гия греб уверенно, сильно, как человек, делавший это много раз.

– Здесь, – сказал он, останавливая лодку, – самое чистое небо. Можно увидеть каждую звезду, каждое созвездие. Бабушка говорила, что здесь небо так близко, что можно услышать, как поют ангелы.

Я запрокинула голову, глядя на бесконечное полотно звезд над нами. Она была права. Здесь небо казалось таким близким, что хотелось протянуть руку и коснуться звезд.

– Она была мудрой женщиной, твоя бабушка, – сказала я тихо.

– Да, – согласился Гия. – Она была единственной, кто видел во мне не только наследника Гелашвили. Кто верил, что я могу быть чем-то большим, чем просто продолжением кровавой линии.

Я посмотрела на него – на его лицо, частично скрытое тенью, на жесткую линию подбородка, на глаза, отражающие звезды. И вдруг поняла, что вижу его. По-настоящему вижу, может быть, впервые с момента нашей встречи.

Не монстра. Не тюремщика. Не врага. А человека, запертого в клетке своего происхождения, своей судьбы. Человека, который мечтал о другой жизни, но не мог себе ее позволить.

– Я вижу тебя, – прошептала я, не в силах сдержать слова. – То, что за маской. То, что под всеми слоями контроля и жестокости.

Его глаза встретились с моими, и в них было такое изумление, такая надежда, что сердце сжалось.

– И что ты видишь? – спросил он хрипло.

Я протянула руку, касаясь его лица – впервые не в порыве страсти, не в момент слабости, а осознанно, нежно.

– Человека, – просто ответила я. – Который мог бы быть кем угодно, если бы родился с другой фамилией. Который мог бы готовить чакапули в маленьком ресторанчике у моря. Который мог бы любить поэзию не тайком, а открыто. Который мог бы…

– Любить открыто, – закончил он за меня, накрывая мою руку своей. – Без страха, что эта любовь станет оружием против него.

Любовь. Это слово снова повисло между нами, тяжелое, значимое, опасное.

– Ты боишься любить? – спросила я, чувствуя, как бьется сердце где-то в горле.

– Я боюсь, – ответил он, наклоняясь ближе, – что уже слишком поздно бояться.

Его губы нашли мои в темноте – мягко, осторожно, словно давая мне возможность отстраниться. Но я не отстранилась. Вместо этого я обвила руками его шею, притягивая ближе, углубляя поцелуй.

Потому что в этот момент, в этой лодке, под этим бесконечным небом, я тоже поняла: было слишком поздно бояться. Слишком поздно сопротивляться. Слишком поздно притворяться, что то, что росло между нами, было только Стокгольмским синдромом или выживанием.

Это было что-то большее. Что-то настоящее. Что-то, что пугало меня сильнее, чем все его угрозы, все его жестокости, вся его тьма.

Потому что однажды я смогла бы сбежать от его контроля, от его власти. Но я не была уверена, что смогу сбежать от этого чувства, которое пустило корни так глубоко, что вырвать их значило бы разорвать себя на части.

– Я хочу тебя, – прошептал он между поцелуями. – Здесь. Сейчас. Под этим небом.

Его руки уже скользили под мою блузку, лаская кожу, оставляя огненные следы. Я выгнулась навстречу его прикосновениям, чувствуя, как тело предает разум, как желание затмевает все сомнения.

– Лодка перевернется, – выдохнула я, пытаясь сохранить хоть крупицу здравого смысла.

Гия улыбнулся – я почувствовала его улыбку на своей коже, когда он целовал мою шею, ключицу, спускаясь ниже.

– Не перевернется, – уверенно сказал он. – Я не дам тебе утонуть. Никогда.

И я поверила. Поверила ему – человеку, который когда-то был моим кошмаром, а теперь становился… кем? Моим спасением? Моей судьбой? Моим выбором?

Лодка качалась на воде, как в колыбели, а мы сплетались в ней – руки, ноги, дыхание, сердцебиение. Каждое прикосновение было признанием, каждый стон – обещанием, каждый поцелуй – клятвой.

И когда он вошел в меня, медленно, глубоко, глядя в глаза, я почувствовала, что точка невозврата осталась далеко позади. Что я уже не падаю. Я уже упала. И на дне бездны оказалось не разрушение, а что-то похожее на возрождение.

– Я люблю тебя, – прошептал он, двигаясь во мне, с каждым толчком забирая меня глубже в свой мир, в свою душу, в свою тьму. – Боже, как я люблю тебя.