Его глаза снова закрылись, дыхание стало ещё более поверхностным. Я прижала пальцы к сонной артерии – пульс ослабевал с каждой секундой.

– Нет, – выдохнула я, сжимая его лицо в ладонях. – Нет, нет, нет. Гия, очнись. Посмотри на меня. Не уходи. Пожалуйста. Я тебя не отпускала! Не смей! Ты мне клялся!

Но он не отвечал. Его тело обмякло в моих руках, становясь тяжёлым, безжизненным.

Время остановилось. Весь мир сузился до одной точки – до его бледного лица, до крови на моих руках, до абсолютного, оглушительного страха потерять его навсегда.

Я не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я услышала топот ног, крики, звуки борьбы. Люди Гии наконец прорвались внутрь, опоздав всего на несколько минут. Всего на несколько минут, которые могли стоить ему жизни.

Среди них я увидела Давида – с разбитой губой, с кровью на лице, но живого. Он поддерживал Анжелику, которая цеплялась за его здоровую руку, её незрячие глаза были полны слез, а на виске виднелся свежий синяк. Они выглядели измученными, но держались вместе, словно два выживших после кораблекрушения.

Давид осторожно передал Анжелику одному из охранников и бросился к нам. Он упал на колени рядом с братом, и на его лице отразился такой ужас, что я почувствовала, как что-то обрывается внутри.

– Он ещё жив, – сказала я, удивляясь, как спокойно звучит мой голос. – Но ему нужна немедленная операция. Две пулевые раны – грудь и нога. Тяжёлая кровопотеря. Шок.

Я говорила как врач, излагая факты, оценивая состояние пациента. Не как женщина, которая может потерять любимого. Не как человек, чей мир рушился на глазах.

Всё происходило словно в тумане. Врачи, которых вызвали люди Гии. Носилки. Сирены скорой. Вертолёт, который должен был доставить его в лучшую частную клинику города.

Я не отходила от него ни на шаг. Мои руки всё ещё были в его крови, моя одежда пропиталась ею, но я не обращала на это внимания. Я держала его руку, контролировала каждое действие медиков, отдавала приказы, которые они беспрекословно выполняли.

Потому что они знали, кто я. Жена Гии Гелашвили. Теперь – единственный человек, способный удержать его клан от погружения в хаос, если он умрёт.

В вертолёте его сердце остановилось. Я видела, как линия на мониторе превратилась в прямую, слышала пронзительный писк аппарата. И что-то внутри меня сломалось окончательно.

Я оттолкнула врача, склонившегося над Гией с дефибриллятором, и начала непрямой массаж сердца сама. Мои руки двигались уверенно, методично, с силой, которую я не подозревала в себе.

– Живи, – шептала я, надавливая на его грудь. – Живи, чёрт тебя дери. Не смей бросать меня. Не смей.

Пятнадцать минут. Пятнадцать минут я боролась за его жизнь, не обращая внимания на усталость, на боль в руках, на отчаянные взгляды врачей. Пятнадцать минут я отказывалась признать, что могу потерять его.

И когда монитор снова запищал, показывая слабый, нестабильный, но ритм, я почувствовала, как что-то внутри меня отпускает. Не страх – он всё ещё был со мной. Но что-то другое. Что-то тёмное, холодное, что поселилось в моей душе в тот момент, когда я увидела его, истекающего кровью на полу склада.

В клинике его сразу забрали в операционную. Я хотела пойти с ним, хотела сама оперировать его – мои руки всё ещё помнили каждое движение, каждый шов, каждый зажим. Но меня не пустили. Мягко, но твёрдо объяснили, что я слишком эмоционально вовлечена, что я не могу оперировать человека, которого люблю.

И я осталась в коридоре – окровавленная, измученная, опустошённая. Рядом со мной сидели Давид и Анжелика – оба измученные, испуганные, но живые. Моя сестра держала руку Давида, словно это был её якорь в этом хаосе. Её незрячие глаза были полны тревоги, которую она всегда чувствовала острее, чем зрячие люди.

– Что случилось? – спросила я у Давида, когда наконец смогла говорить. – Как вас схватили?

Давид покачал головой, его лицо было искажено от гнева и бессилия:

– Засада. Они ждали нас снаружи. Когда Анжелика вышла из склада, я встретил её, как планировали. Но не успели мы отойти и на десять шагов, как нас окружили. Я пытался защитить её, но… – он беспомощно посмотрел на свою раненую руку. – Нас заставили вернуться. Заставили её кричать, чтобы выманить Гию.

Анжелика сжала его руку крепче:

– Это моя вина, – прошептала она. – Если бы я не закричала…

– Нет, – оборвала я её. – Это не твоя вина. Это вина Глеба. Только его. Он мёртв, – просто сказала я. – Я убила его.

Они оба замолчали, глядя на меня с шоком и чем-то похожим на уважение. Я не чувствовала ни гордости, ни стыда. Только усталость. И страх за Гию, который сейчас боролся за свою жизнь на операционном столе.