"Мир начинается за решеткой; там, за оградой тысячей прутьев кончается мир…"

Я закрыла книгу, чувствуя странную тяжесть в груди. Пантера за решеткой. Мир, начинающийся и заканчивающийся за прутьями клетки. Кем был Гия в этой метафоре? Пантерой, запертой в клетке своего наследия, своей крови, своей судьбы? Или тюремщиком, наблюдающим за зверем извне?

И кем была я?

Вечер опускался на озеро, окрашивая воду в золото и пурпур. Я вышла на балкон, вдыхая чистый, прохладный воздух. Впервые за долгое время я чувствовала себя… свободной. Даже зная, что где-то в горах, невидимые, дежурят люди Гии. Даже понимая, что всё это – иллюзия выбора, а не настоящая свобода.

Но может быть, настоящей свободы не существует вовсе? Может быть, мы все – пантеры за решеткой, только у каждого своя клетка?

Стук в дверь вырвал меня из размышлений.

– Ужин готов, – голос Гии звучал почти неуверенно. – Если ты голодна.

Я обернулась. Он стоял в дверях – высокий, сильный, опасный. Но с таким выражением на лице, словно боялся моего отказа больше, чем любой угрозы своей империи.

– Ты правда приготовил ужин? – недоверчиво спросила я. – Сам?

Он улыбнулся – одной из тех редких, настоящих улыбок, которые преображали его лицо, делая его почти… красивым.

– Не хочу хвастаться, но мой чакапули известен в определенных кругах.

Я не могла не улыбнуться в ответ. Гия Гелашвили, глава преступной империи, готовит традиционное грузинское блюдо, чтобы впечатлить женщину. Это было так… нормально. Так по-человечески.

– Тогда веди меня к своему знаменитому чакапули, – сказала я, подходя к нему.

Его рука на секунду замерла над моей талией, словно спрашивая разрешения. Я кивнула, и он легко привлек меня к себе, ведя вниз по лестнице.

Ужин был накрыт на террасе, выходящей прямо к воде. Свечи, вино, закатное небо, отражающееся в озере, словно в зеркале. Это было… романтично. Слово, которое я никогда не думала, что буду ассоциировать с Гией.

– За что мы пьем? – спросила я, когда он наполнил бокалы.

Гия смотрел на меня через пламя свечей, и в его глазах отражались те же языки огня, что плясали между нами.

– За новые начала, – сказал он тихо. – За возможность узнать друг друга заново.

Я подняла бокал, позволяя себе улыбнуться. Странно, как быстро меняется восприятие. Еще месяц назад я бы подозревала подвох в каждом его слове, в каждом жесте. Сейчас… сейчас я хотела верить. Хотела поверить, что эта ночь, это озеро, этот мужчина напротив меня – не часть какой-то сложной игры, а просто… реальность. Новая реальность, в которой мы могли быть чем-то большим, чем тюремщик и пленница.

Чакапули действительно был восхитительным – острый, ароматный, с нотами тархуна и ткемали. Я не могла вспомнить, когда в последний раз ела с таким аппетитом.

– Где ты научился готовить? – спросила я, когда мы закончили с основным блюдом и перешли к десерту – традиционному пеламуши.

Гия улыбнулся, глядя куда-то вдаль, словно в прошлое: – Здесь. От бабушки. Она считала, что настоящий мужчина должен уметь три вещи: защищать своих близких, держать слово и готовить хотя бы одно блюдо, которое напомнит ему о доме, где бы он ни был.

Я пыталась представить маленького Гию, учащегося готовить у своей бабушки. Мальчика, который еще не знал, что ему предстоит стать тем, кем он стал. Который еще мог выбрать другой путь.

– Тебе нравится твоя жизнь? – вопрос вырвался прежде, чем я успела подумать. – То, кем ты стал?

Его лицо на мгновение застыло, а потом он отвел взгляд, смотря на темную гладь озера.

– Нравится ли мне быть главой клана? Человеком, которого боятся? Человеком, чьи руки в крови? – он покачал головой. – Нет. Но я родился Гелашвили. Я не выбирал свою кровь, свое наследие. Я мог только принять его или умереть, пытаясь убежать.

Я почувствовала, как что-то сжимается в груди от безысходности в его голосе.

– И ты никогда не хотел другого? – тихо спросила я. – Никогда не мечтал о… нормальной жизни?

Он посмотрел на меня, и в его глазах была такая глубокая, пронзительная тоска, что перехватило дыхание.

– Всегда, – просто ответил он. – Каждый день.

В этот момент что-то изменилось между нами. Словно рухнула еще одна стена, обнажая что-то сырое, уязвимое, настоящее.

– Пойдем, – вдруг сказал он, поднимаясь и протягивая мне руку. – Хочу показать тебе кое-что.

Я вложила свою ладонь в его, позволяя увести себя с террасы, вниз по каменным ступеням, к самой кромке воды. Там, у маленького причала, покачивалась лодка.