Она вышла на улицу. Утро встретило её серостью и холодом. Пошла по знакомому маршруту к больнице. Может быть, там кто-то что-то видел. Может быть, кто-то что-то знал.

Анжелика шла, погружённая в свои мысли, и не заметила тень, которая отделилась от стены дома и двинулась следом.

***

Давид шёл за ней и мысленно матерился. Ну за что ему такое дерьмо? Следить за девчонкой, которая ни в чём не виновата. Защищать уродов от честной.

Но тут в голову полезли воспоминания про вчерашний день. Как эти три ублюдка окружили её у перехода. Пьяные в жопу, вонючие, с гнилыми зубами и мозгами. Смеялись над её тростью, лапали, угрожали.

– Эй, слепушка, а что у тебя в сумочке? – ржали эти твари.

Давид в тот момент просто наблюдал. Работа же, блядь. Не вмешиваться без нужды. Но когда один из этих уродов схватил её за руку, а другой потянулся к сумке…

Что-то внутри него оборвалось. Как струна, натянутая до предела.

Он вылетел из-за угла, как ебанутый. Первому ублюдку врезал кулаком в челюсть – хрустнула кость, мудак рухнул на асфальт. Второй попытался достать нож, но Давид был быстрее. Удар коленом в живот, ещё один в лицо. Третий засрал штаны и сбежал.

– Убирайтесь, пока живы, – прорычал он упавшим.

А потом повернулся к ней. Анжелика стояла, прижимая сумку к груди, вся дрожала. Большие глаза смотрели в никуда, но как-то… благодарно.

– Вы в порядке? – спросил он, и голос вдруг стал мягче, чем обычно.

– Да… спасибо.

И что-то в её голосе… Чёрт. Что-то тёплое, благодарное. Как будто он был не ублюдком, который за ней следит, а нормальным человеком, который просто помог.

Давид тряхнул головой, прогоняя воспоминания. Но мысль не отпускала: а если бы он не успел? Если бы эти твари успели её изнасиловать? Или убить?

– Ебать, – выдохнул он сквозь зубы.

Руки сами сжались в кулаки. От одной мысли, что кто-то может причинить ей зло, внутри вскипала такая ярость, что хотелось кого-нибудь убить. Медленно. Болезненно.

Он влипал по самое не хочу. И прекрасно это понимал.

Но работа есть работа. Семья превыше всего.

Даже если от этой семьи иногда блевать хочется. Даже если приходится защищать то, что хочется… защищать.

Анжелика остановилась у перехода. Давид замер метрах в десяти, смотрел исподлобья. Хорошенькая, чёрт побери. И беззащитная. Слишком беззащитная для этого гребаного мира.

– Работа, – пробормотал он себе под нос, как заклинание. – Это просто работа.

Но когда она пошла дальше, он двинулся следом с таким видом, будто готов был порвать любого, кто посмеет к ней приблизиться.

– Готово, – шепчет Нино. – Вы красивая, как ангел.

Ангел. Если бы она знала, что этот ангел продаёт душу дьяволу.

В зеркале я вижу незнакомку. Элегантную, изысканную, безупречную. Макияж скрывает бледность, помада придаёт губам цвет, румяна имитируют здоровый румянец. Но глаза… глаза выдают всё. В них пустота. Как у людей на фотографиях из папки Гии.

Стук в дверь. Входит Руслан.

– Время, – говорит он коротко.

Время. Время умирать. Время рождаться заново. Время становиться той, кем я никогда не хотела быть.

Коридор кажется бесконечным. Каждый шаг отдаётся эхом, как удары молотка по гвоздю. Гвоздю, который забивают в крышку гроба. Туфли скользят по мрамору, фата шелестит за спиной, как крылья смерти.

Слуги расступаются передо мной, опуская глаза. Никто не смеет смотреть на невесту их хозяина. Или просто не могут вынести того, что видят в моём лице.

Впереди – дверь в часовню. Тяжёлая, дубовая, с металлическими петлями. За ней мой приговор. За ней конец всему, что я знала о себе.

Руслан открывает дверь. Я делаю вдох – последний вдох свободной женщины – и переступаю порог.

Частная часовня семьи Гелашвили построена в старом стиле. Высокие своды, витражные окна, позолота на иконах. Красиво. Торжественно. Но красота здесь фальшивая, как улыбка убийцы.

Народу мало. Только семья – по крови и по делу. Мужчины в чёрных костюмах стоят словно почётный караул. Женщины в тёмных платьях смотрят на меня с любопытством хищниц, которые изучают новую жертву.

У алтаря – священник. Молодой, нервный, с потными ладонями. Он не смотрит мне в глаза, когда я подхожу. Боится. Знает, что венчает не по любви, а по принуждению. Но деньги Гии громче совести.