– Сошла с ума? – Саломея смеётся, но смех у неё как битое стекло. – Я вижу правду. Ты – могильщица семьи. Ты пришла сюда, чтобы разрушить то, что мы строили поколениями.

Она хватает платье, прижимает к моей груди.

– Но ты наденешь это платье. И ты выйдешь замуж за моего брата. Потому что он так решил. И ты будешь улыбаться. И ты будешь играть роль счастливой невесты.

Платье тяжёлое, холодное. Как мрамор надгробия.

– А потом, – шепчет Саломея мне на ухо, – потом я буду ждать. Ждать твоей первой ошибки. Первого неверного шага. И тогда…

Она не договаривает. Не нужно. Я и так понимаю.

Платье сидит идеально. Как будто шили специально для меня. Каждая складка на месте, каждый шов подчёркивает силуэт. В зеркале я вижу красивую невесту. Элегантную. Изысканную.

Мёртвую.

– Передёргивать не надо, – говорит портниха, француженка с острыми глазами. – Платье идеально.

Идеально для собственных похорон.

Саломея стоит сзади, наблюдает. В её лице удовлетворение и отвращение одновременно. Удовлетворение от того, что я выгляжу как настоящая невеста. Отвращение от того, что это я.

– Фата, – командует она.

Мне на голову опускается облако из кружева. Лёгкое, воздушное, почти невесомое. Но давит, как плита.

– Туфли.

Белые атласные туфли на низком каблуке. Элегантные. Удобные. В них хорошо стоять у алтаря. В них хорошо произносить клятвы, которые станут цепями.

– Букет попробуем завтра, – бормочет организатор свадьбы, маленький мужчина с нервным тиком. – Розы белые, фрезии, немного зелени…

Я не слушаю. Смотрю на себя в зеркало и не узнаю отражение. Эта женщина красивая. Изысканная. Готовая к празднику.

Но глаза… глаза у неё мёртвые.

Дверь открывается. Входит Гия.

Все замолкают. Портниха, организатор, слуги – все замирают, как статуи. Только Саломея не шевелится. Она привыкла к власти брата.

Гия смотрит на меня долго. Медленно обходит, изучает каждую деталь. Я стою, как манекен. Как кукла, которую готовят к продаже.

– Убирайтесь, – говорит он тихо.

Все быстро выходят. Даже Саломея не спорит. Остаёмся только мы.

Гия подходит ближе. Поправляет фату на моём плече.

– Красиво, – говорит он.

– Как саван.

– Невесты всегда говорят такие вещи перед свадьбой.

– Я не обычная невеста.

– Нет, – соглашается он. – Ты особенная.

Его пальцы скользят по кружеву фаты, по шёлку рукава. Нежное прикосновение. Почти ласковое.

– Завтра ты будешь самой красивой невестой в городе, – шепчет он.

– Завтра я буду твоей пленницей в белом платье.

– Моей женой.

– Это одно и то же.

Он улыбается. Грустно. Почти по-человечески.

– Может быть. Но ты привыкнешь.

– Никогда.

– Мы увидим. Завтра, – говорит он просто.

– Завтра.

– Есть последние вопросы?

Я смотрю на него – на этого человека, который завтра станет моим мужем. Красивый. Опасный. Непостижимый.

– Один.

– Слушаю.

– Зачем тебе жена, которая тебя ненавидит?

Он долго молчит. Курит, смотрит в окно.

– Может быть, – говорит он наконец, – я хочу научиться любить.

– А может быть?

– А может быть, я просто не умею отпускать то, что мне принадлежит.

Честность. Жестокая, режущая честность. Я почти благодарна ему за неё.

– Я не вещь.

– Для меня ты больше, чем вещь. Ты – часть меня. Та часть, которую я потерял, когда почти умер на том столе.

Он встаёт, подходит к кровати. Наклоняется. Целует меня в лоб – нежно, почти по-отцовски.

– Спокойной ночи, Лада. Завтра ты проснёшься в последний раз незамужней женщиной.

Он уходит.

Я лежу в темноте и думаю о завтрашнем дне. О платье, которое превратит меня в его собственность. О кольце, которое станет красивой цепью. О клятвах, которые прозвучат как приговор.

Завтра я умру.

И родится миссис Гелашвили.

Женщина, которую я ещё не знаю, но уже боюсь.

***

Внизу устанавливают шатёр для церемонии. Белый, изящный, с колоннами. Красиво. Торжественно. Как декорации для сказки.

Только сказка моя больше похожа на кошмар.

В дверь стучат. Входит женщина – невысокая, полная, с добрыми глазами.

– Я Нино, – говорит она с грузинским акцентом. – Я помогу вам приготовиться.