Большинство присутствующих так и делают. Хлопают вяло, без энтузиазма, но хлопают. Подходят, пожимают руку Гие, кивают мне. Говорят правильные слова.

Но Саломея молчит.

Она стоит в углу часовни, скрестив руки на груди, и смотрит на нас с таким выражением, будто мы осквернили святое место. Её губы сжаты в тонкую линию, глаза горят ненавистью.

Когда наши взгляды встречаются, она медленно качает головой. Очень медленно. Очень выразительно.

Послание ясно: "Это ещё не конец. Это только начало войны."

Я смотрю на неё и киваю. Тоже медленно. Тоже выразительно.

Послание тоже ясно: "Я готова воевать."

***

Дверь спальни закрылась за нами с тихим щелчком. Я стояла посреди комнаты в свадебном платье, чувствуя тяжесть кольца на пальце и его взгляд на своей коже.

Гия снял пиджак, расстегнул запонки. Движения медленные, размеренные. Он не торопился.

– Ты дрожишь, – сказал он, не поворачиваясь.

– Нет.

– Ты врешь.

Он подошел ближе. Остановился за моей спиной, и я почувствовала тепло его тела, услышала его дыхание.

– Сними фату, – сказал он тихо.

Я подняла руки к заколкам, но пальцы не слушались.

– Я сам.

Его руки коснулись моих волос. Фата упала на пол белым облаком.

– Теперь ты не невеста, – прошептал он мне на ухо. – Ты моя жена.

Я стояла перед ним почти обнажённая, в тонком белье, которое не прятало – выставляло. Не защищало – подчёркивало. Кожа горела. То ли от стыда, то ли от предвкушения. Я не знала. И не хотела знать. Он смотрел так, будто видел меня впервые. Будто я не была женщиной – была добычей. Целью. Мечтой. Навязчивым безумием, которое теперь в его власти.

– Я не буду нежным, – его голос был низким, как глухой удар в грудь. – Не проси.

– Я не прошу.

Он шагнул ближе, запах кожи, жара, мужской дикости окутал меня, как сеть. Он пах огнём. Пах грехом. Пах тем, что мне нельзя. Его пальцы скользнули по моей шее, обожгли ключицы, задержались под грудью – и я вздрогнула, вцепившись в воздух, будто могла удержаться.

– Ты дрожишь. Боишься меня?

Я вскинула взгляд. Он был близко. Слишком близко. Его зрачки расползались по радужке, как чернила по бумаге.

– Я ненавижу тебя.

– Это не страх. Это возбуждение.

Он резко рванул лиф, будто ему мешало всё, что между нами. Кружево не выдержало. Его пальцы вжались в мою грудь. Жадно. Грубо. Как будто хотел выучить наизусть каждую линию, каждый изгиб, каждую дрожь, которую вызывал. Он знал, куда прикасаться. Знал, как сделать, чтобы я не могла ни дышать, ни думать. Мои соски затвердели от его прикосновений, и он это почувствовал. Улыбнулся. Плотоядно. Мрачно. Торжествующе.

– Скажи ещё раз, что ненавидишь меня. Скажи, когда будешь стонать от моей грубости.

Он обхватил мои бёдра, и я вскрикнула, когда он поднял меня, прижал к себе. Моё тело само раздвинуло ноги, как будто уже знало, что будет дальше. Как будто предавало меня, пока я пыталась сохранить остатки гордости. Он бросил меня на постель, как вещь.

Он не отводил взгляда, когда сбросил штаны. Глаза в глаза. Как вызов. Как клятва. Я не отвернулась – не смогла. Хоть внутри всё сжималось от страха и возбуждения, между ног уже пульсировало. Словно тело опережало разум, словно оно давно знало, кто он – и чего хочет.

Я лежала под ним, раскинув руки, грудь поднималась быстро, соски налились и были чувствительны до боли. Он провёл пальцами по нижней части живота – медленно, почти лениво – и остановился у самой границы.

– Ты хочешь, – констатировал он.

Я стиснула зубы. Он наклонился, прижался лбом к моей груди.

– Вся горишь. Вся влажная.

Его пальцы пошли ниже. Один скользнул между губами, скользнул внутрь. Остальные остались снаружи – ласкали клитор, нащупывали самые чувствительные точки, будто изучал меня по карте, по памяти, по крови. Я выгнулась. Застонала.

– Ещё скажи, что ненавидишь. Давай. – Его голос дрожал. – Только попробуй.

Я не смогла. Потому что он меня ломал. Не силой – собой. Он двигал пальцами так, что у меня перехватывало дыхание, клитор ныл от натяжения, и каждая клетка внутри дрожала в предвкушении. Я стонала, будто была привязана. Но была свободна. Это я впустила его. Сама.

Он убрал руку, и мне стало холодно. Пусто. Я застонала. А он – засмеялся, хрипло, зло. И в следующее мгновение – вонзился в меня. Сразу. Глубоко. Целиком.