И он прав. Проклятый, он прав. Я ненавижу его за эту правду, ненавижу себя за неё ещё больше. Моя кожа горит там, где он коснулся. Дыхание сбилось. Сердце колотится так громко, что он наверняка слышит.

– Ты меня ненавидишь, – продолжает он, изучая моё лицо, как врач изучает рентгенский снимок, – но хочешь меня. Я вижу это в твоих глазах.

– Ты ошибаешься, – лгу я.

– Докажи.

Два слова. Простых. Короткие. Но в них вызов, который переворачивает всё с ног на голову. Он не принуждает меня. Не заставляет. Он бросает вызов. Даёт мне шанс доказать, что я его не хочу.

Но чтобы доказать это, мне нужно отодвинуться. Убрать его руку. Встать. Уйти.

Я не двигаюсь.

Мы смотрим друг другу в глаза. Молча. В его взгляде торжество. Тёмное, хищное удовлетворение. Он знает, что выиграл. Знает, что я не уйду. Не потому что боюсь. Потому что не хочу.

Гия улыбается. Медленно, как рассвет. Как смерть. Как неизбежность.

– Завтра ты станешь моей, – шепчет он мне на ухо, и его дыхание обжигает кожу. – И тогда я покажу тебе, что такое настоящее удовольствие.

Он убирает руку. Выпрямляется. Отходит от кресла. Идёт к двери размеренным шагом человека, который получил то, что хотел.

– Сладких снов, будущая миссис Гелашвили.

Дверь закрывается за ним. Мягко. Без звука.

Я остаюсь одна в библиотеке. Сижу в кресле, дрожа. Не от холода. Не от страха. От гнева на себя. От ненависти к собственному телу, которое откликается на прикосновения убийцы. От осознания того, что завтра я стану женой человека, который заставляет меня чувствовать то, что я не хочу чувствовать.

Моё тело действительно откликается на него. И это пугает меня больше всех его угроз, больше всех фотографий мёртвых людей, больше всей крови на его руках.

Потому что угрозы можно пережить. Кровь можно смыть. Страх можно перебороть.

Но желание… желание не подчиняется разуму.

И завтра он получит право требовать от меня не только повиновения, но и страсти.

Дом взорвался. Не в буквальном смысле – хотя иногда мне кажется, что это было бы милосерднее. Он взорвался паникой, суетой, бешеной активностью людей, которые получили невыполнимое задание. Организовать свадьбу за сорок восемь часов.

Не просто свадьбу. Свадьбу Гии Гелашвили.

Я сижу в своей комнате – теперь уже не комнате заложницы, а комнате невесты – и слушаю, как под моими окнами разгружают машины. Цветы. Ткани. Ящики с хрусталём. Голоса людей, которые кричат друг на друга на трёх языках – русском, грузинском и том универсальном языке паники, который понятен всем.

За дверью слышны быстрые шаги Саломеи. Она командует, как генерал перед битвой. Но в её голосе не воодушевление. Ярость. Холодная, яростная ненависть к женщине, которая разрушает её идеальный мир.

Ко мне.

Дверь распахивается без стука. Саломея входит, как ураган входит в дом. За ней двое слуг тащат что-то большое, завёрнутое в белую ткань.

– Вставай, – бросает она холодно. – Примерка.

Я поднимаюсь с кровати. Ноги ватные, но я заставляю себя стоять прямо. Не дам ей увидеть слабость.

Слуги разворачивают ткань. И я забываю, как дышать.

Платье.

Не просто платье. Произведение искусства. Белый шёлк струится, как вода, кружево ложится узорами, как морозные узоры на стекле. Рукава длинные, вырез скромный, но силуэт подчёркивает каждую линию тела. Красота, от которой перехватывает дыхание.

И в то же время – саван. Белый, торжественный саван для живого трупа.

– Это платье моей матери, – говорит Саломея, и в её голосе яд. – Она венчалась в нём тридцать лет назад. С мужчиной, которого любила. Который заслуживал её.

Она подходит ближе, голос становится тише, опаснее.

– А ты… ты даже не знаешь, что такое любовь. Ты просто шлюха, которая соблазнила моего брата в момент слабости.

– Я его не соблазняла, – говорю я тихо.

– Нет? – она усмехается. – Тогда что ты делала? Спасала ему жизнь из благородства? Доктор, которая случайно оказалась в нужном месте в нужное время?

Она обходит меня кругом, как хищник обходит добычу.

– Знаешь, что я думаю? Ты всё спланировала. Узнала, кто он, где живёт. Подстроила встречу. Зацепила его своей беспомощностью.

– Ты сошла с ума.