Я проснулась не от света, а от тишины. Слишком глубокой тишины, которая бывает только в домах, где умеют хранить секреты.

Тело болело. Не сильно, но ощутимо – как напоминание о том, что произошло прошлой ночью. Как доказательство того, что теперь я действительно его жена. Не только на бумаге.

Рядом со мной на подушке – тёмные волосы, сильное плечо, рука, которая даже во сне лежала на моей талии. Собственническая. Как будто он боялся, что я исчезну, если отпустит.

Гия спал глубоко, спокойно. Лицо в расслабленном состоянии казалось моложе, почти… мирным. Если бы я не знала, на что способны эти руки, можно было бы подумать, что рядом со мной обычный мужчина.

Но я знала. И это знание лежало между нами, как невидимая стена.

Я попыталась осторожно убрать его руку, но он мгновенно проснулся. Глаза открылись сразу – ясные, внимательные. Как у хищника, который никогда не расслабляется полностью.

– Доброе утро, жена, – сказал он, и голос прозвучал хрипло от сна.

Жена. Слово, к которому я должна была привыкнуть.

– Доброе утро, – ответила я, избегая смотреть ему в глаза.

Он приподнялся на локте, изучая моё лицо.

– Жалеешь?

Вопрос прямой, как удар. Я подумала о честности, которую он требовал вчера в часовне.

– Не знаю, – призналась я. – Спроси через год.

Он усмехнулся.

– Честная ответ. Мне нравится.

Гия встал, прошёл к окну. Солнце обрисовало контуры его фигуры – широкие плечи, узкие бёдра, шрамы на спине. Старые шрамы. История, написанная на коже.

– Завтрак подадут через полчаса, – сказал он, не оборачиваясь. – Саломея хочет поговорить с тобой.

– О чём?

– О твоих новых обязанностях. О том, как ведёт себя жена главы семьи.

Я села на кровати, натянув простыню на грудь.

– А что ты думаешь об этом?

Он повернулся, посмотрел на меня долгим взглядом.

– Я думаю, что ты достаточно умна, чтобы понять правила самостоятельно.

– А если я не захочу их соблюдать?

– Тогда будет интересно, – улыбнулся он. – Но помни – ты теперь не просто моя жена. Ты часть семьи. А в нашей семье есть обязательства.

Он подошёл к комоду, достал рубашку.

– Одевайся. Новая жизнь не ждёт.

Новая жизнь. Как будто старую можно было просто снять, как вчерашнее платье, и выбросить.

Но когда я встала и подошла к зеркалу, то увидела в отражении незнакомку. В её глазах была тень того, что произошло ночью. В движениях – новая осторожность. В осанке – понимание того, что мир изменился навсегда.

Миссис Гелашвили смотрела на меня из зеркала. И я больше не была уверена, где кончается она и начинаюсь я.

***

Столовая встретила меня тишиной. Не той комфортной тишиной утра, а напряжённой, плотной, как воздух перед грозой. За длинным столом из тёмного дерева уже сидели члены семьи – те, кто остался после вчерашней церемонии.

Саломея восседала во главе стола, как королева на троне. На ней строгое чёрное платье, волосы убраны в безупречную причёску, макияж идеален. Она выглядела так, будто готовилась не к завтраку, а к похоронам.

Возможно, так и было. К похоронам старого порядка в доме Гелашвили.

Рядом с ней – двое мужчин средних лет, которых я видела на церемонии. Дядья Гии, как поняла я из обрывков разговоров. Их лица каменные, взгляды настороженные. Они изучали меня, как энтомологи изучают новый вид насекомых.

Гия вошёл следом за мной, положил руку мне на спину – жест, который мог показаться нежным, но я чувствовала в нём предупреждение. Или защиту. А может, и то, и другое.

– Доброе утро, семья, – сказал он спокойно, отодвигая для меня стул.

Хор неохотных приветствий. Саломея кивнула едва заметно, не отрывая взгляда от своей чашки кофе.

Я села, расправив юбку нового платья – тёмно-синего, строгого, подходящего для жены влиятельного человека. Одежду принесли ещё вчера вечером. Очередное напоминание о том, что моя старая жизнь осталась в прошлом.

Слуга поставил передо мной тарелку с завтраком. Еда выглядела аппетитно, но во рту было сухо, и я не была уверена, что смогу проглотить хотя бы кусочек.

– Лада, – голос Саломеи разрезал тишину, как нож. – Или теперь мне называть тебя Ладой Гелашвили?

Вопрос звучал невинно, но в нём было столько яда, что можно было отравиться.

– Как удобнее, – ответила я ровно.

– Удобнее, – повторила Саломея, растягивая слово. – Интересное слово. Многое в нашей семье делается для удобства.