Он разворачивается и идёт к двери. На пороге останавливается, не оборачиваясь.

– Молись, чтобы мне пришла в голову хорошая идея.

Дверь захлопывается. Я остаюсь одна в комнате, которая вдруг стала казаться гробом.

Утро приходит, как приговор. Медленно. Неотвратимо. Безжалостно.

Я не спала. Просто лежала в кровати, уставившись в потолок, и считала удары своего сердца. Каждый удар мог быть последним. Каждый вдох – прощанием.

***

В восемь утра дверь открывается. Входит Руслан – молча, как тень. Кивает на дверь.

– Пора.

Я встаю на ватных ногах. Натягиваю халат поверх ночной рубашки. Руки дрожат так, что не могу завязать пояс.

Мы идём по коридору. Мои босые ноги скользят по мрамору, как по льду. Каждый шаг отдаётся эхом в пустоте. Или это бьётся моё сердце?

Большая гостиная. Я была здесь раньше – завтракала, читала книги, думала, что знаю, в какой клетке живу. Но сейчас комната выглядит по-другому. Не как гостиная. Как зал суда.

Они сидят в креслах – мужчины в дорогих костюмах, с лицами, высеченными из камня. Я не знаю их имён, но знаю, кто они. Старейшины. Те, кто решает, кому жить, а кому умереть.

В центре – Гия. В чёрной рубашке, расстёгнутой до груди, с повязкой на боку. Он смотрит на меня так, будто видит впервые. Холодно. Оценивающе. Как мясник оценивает тушу.

Саломея стоит у окна, спиной ко мне. Но я чувствую её ненависть даже через стекло.

– Садись, – говорит один из старейшин. Седой, с шрамом через всю щёку. Голос у него как скрежет ножа по камню.

Я сажусь на край дивана. Спина прямая, руки сжаты в кулаки. Если умирать – то с достоинством.

– Ты слышала разговор вчера ночью, – это не вопрос. Это констатация факта.

Я киваю. Лгать бессмысленно.

– Ты знаешь, чем мы занимаемся.

Снова киваю.

Саломея поворачивается от окна. Лицо у неё красивое, но жестокое. Глаза как два чёрных алмаза.

– Она слишком много знает, – говорит она ровно. – Это угроза для всех нас.

– Одна женщина не стоит риска, – добавляет другой старейшина. Толстый, с золотыми зубами.

Я сижу и слушаю, как они обсуждают мою смерть. Как будто меня здесь нет. Как будто я уже мертва.

– Она врач, – говорит кто-то ещё. – Умная. Запомнит всё. Расскажет полиции.

– Расскажет прессе.

– Написать книгу может.

Они перечисляют мои грехи, как судьи перечисляют обвинения. Я умная. Я видела. Я слышала. Я знаю.

За все эти грехи полагается одно наказание.

– Убить, – произносит седой со шрамом. – Сегодня же.

Голоса сливаются в хор согласия. Да. Убить. Конечно. Нет другого выхода.

Саломея улыбается. Наконец-то. Наконец-то она избавится от женщины, которая портит её идеальный мир.

– Одна пуля, – говорит она. – Быстро. Чисто. И никто никогда не узнает, где доктор Лаврина.

Я закрываю глаза. Чувствую, как из меня вытекает жизнь. Не кровь – надежда.

И тут голос. Тихий. Спокойный. Как всегда.

– Нет.

Слово упало в гробовую тишину, как камень в пруд – глухо, тяжело, без брызг, только круги на воде, расходящиеся по лицам, голосам, жизням. Мир остановился. Даже сердце в груди сделало паузу, будто не поверило. Я не поняла сразу, откуда оно – чьё. Но знала. Знала спинным мозгом, нутром, кожей: это он.

Гия Гелашвили.

Он не закричал, не встал, не стукнул кулаком по столу. Просто сказал – тихо, спокойно, смертельно. И весь зал, вся эта «семья», эти древние звери в костюмах из бутиков, заткнулись, как щенки, услышавшие рычание вожака.

Саломея зашипела первой.

– Что значит "нет"?

Я не видела её глаз, но слышала, как они сверкают – осколками льда, злобы, страха.

Гия не обернулся. Он сидел, как сидел, – нога на ногу, сигарета между пальцев, глаза прищурены от дыма. Его рубашка была расстёгнута – чуть, ровно настолько, чтобы видеть темные волосы на груди, свежую повязку, влажную от крови. Он ранен. Ослаблен. Но всё равно страшен. Потому что сильнее страха – власть.

Он втянул дым, медленно, глубоко. Задержал в лёгких. Выпустил – в потолок. Молча. Без ответа. Только потом – тихо, будто между делом:

– Я женюсь на ней.

Бах.

Если бы он выстрелил – тишина не была бы такой звенящей. Если бы он сжёг эту комнату – лица не искажались бы сильнее. Это не было просто фразой. Это была война. Объявленная. Навязанная. Принятая. Он бросил вызов семье. Ради меня.

Нет. Не ради. Из-за.