И в этой тишине я впервые подумала:Я вытерла слёзы, но они снова появились. Не прекращались.

А что, если я не выберусь?

А что, если эта тюрьма – теперь моя жизнь?

Я зажала рот ладонью, чтобы не застонать.

Я опустилась на край кровати. Руки дрожали. И сердце – не просто стучало. Оно било, как пуля о кость.

Его губы. Его дыхание. Его голос, хриплый, когда он сорвался с ярости на шёпот. Я вспомнила это неосознанно, будто бы язык тела запомнил больше, чем разум позволял.Проклятье. Проклятье.

Он наклонился – как хищник, как грех, как наказание, которое ты сама выбираешь. Его рот коснулся моего, не как у любовников – как у врагов, которые хотят доказать своё превосходство. И я… ответила. Пусть на миг. Но я ответила.

Боже.

Я схватилась за голову.

Даже в молодости.Мне было мерзко. Мне было стыдно. Я хотела вытереть рот, стереть с кожи его след, его силу. Но вместо этого я вспомнила, как низко опустился его голос, как жарко стало в груди, как вспыхнуло что-то, чего я не чувствовала годами – ни с Глебом, ни с кем.

Я хотела ненавидеть его. И ненавидела. Но тело… предатель. Оно запомнило. Оно дрожало не от страха.

– Нет, – прошептала я. – Ты не мой. И я не твоя. Это – ничего не значит. Это был просто поцелуй. Просто вспышка.

Но во мне уже горело. И огонь не утихал.

Дом спал.

Только я – нет.

***

Мне нужно было поговорить с ним. Не от страха, не от слабости – я хотела ясности. Правил. Границ. Хотела вернуть себе хоть какую-то форму контроля, которой он, Гия, у меня не спрашивал. Я слышала, как он спустился вниз – шаги глухие, размеренные, как у человека, который не боится ночи.

Я вышла из комнаты. Медленно, в темноте. В коридоре пахло кофе и дорогим табаком. Я шла по памяти, ориентируясь на ту самую тишину, из которой вдруг проросли голоса.

Снизу.

Внутри гостиной. Окна были приоткрыты, двери – тоже. Я остановилась на лестнице. Ни звука. Только:

– …если поставка не дойдёт до четверга, нас сожрут, – сказал кто-то, голос низкий, чужой.

– Всё будет, – это уже Гия. Резко. Жёстко. – Карабашвили подтвердил. Осталось расчистить канал.

– Он под контролем. А если нет – он труп. – Это уже Давид.– И Чирков? – вмешался третий.

– Это самая большая партия оружия из всех, что мы поставляли…

Я замерла. Сердце грохотало так, что, казалось, его услышат первее, чем мои шаги. И всё-таки я сделала шаг. Половица под ногой выдала меня – резкий, сухой хруст, как выстрел.

Тишина.

А потом – обернулись все.

Он вылетел первым. Как тень. Как разряд. Рука вцепилась в моё горло, и я даже не успела вдохнуть.

Гия.

Глаза тёмные, злые, как ночь, сжатые челюсти, рука на шее. Он прижимал сильно, и этого хватило, чтобы я почувствовала – он реально мог бы задушить.

– Какого чёрта ты вынюхиваешь, доктор?

Его голос был не просто хриплым. Он был таким, каким говорят перед выстрелом.

Я выдавила:

– Я… хотела поговорить…

Он навалился ближе, лицо почти у моего, и в этом взгляде не было ни капли прежнего жара. Только холод.

– Поговорить? – прошипел он. – Ночью?

Я тронула его запястье. Не умоляя. Напоминая – я не враг. Я не шпионка.

– Я слышала только пару слов… Я не понимаю, о чём вы…

Моё сердце останавливается. Потом начинает биться так быстро, что кажется, вот-вот разорвёт грудную клетку.

– Я слышала только пару слов… Я не понимаю…

– Не ври, – шипит он. – Ты поняла всё. Ты врач. У тебя острый ум. Ты поняла, кто я. Что я. И теперь…

Он не договаривает. Не нужно. Я и так знаю, что будет теперь.

Рука медленно сжимается на моём горле. Не больно. Ещё. Но я чувствую, как уходит воздух. Как сужается мир до размера его ладони.

– Пожалуйста, – выдыхаю я. – Я не скажу. Никому. Никогда.

Он смотрит на меня долго. Изучает. Как патологоанатом изучает труп перед вскрытием.

– Знаешь, в чём твоя проблема, доктор? – говорит он тихо. – Ты слишком честная, чтобы молчать. И слишком умная, чтобы забыть.

Его рука отпускает моё горло. Я хватаю воздух, но не успеваю облегчённо выдохнуть.

– Утром будет собрание семьи, – говорит он, отступая. – Они решат, что с тобой делать.