А я – уже не совсем женщина, которая жила в другом мире.А я стояла. Смотрела на тело. На запекшуюся кровь. На пятна, которые уже впитывались в пол. И понимала – это не его мир. Это теперь и мой тоже. Потому что он не человек.

И назад дороги нет.

Я поднялась наверх на ватных ногах. Ступени поднимались медленно, как будто сопротивлялись мне. Воздух был другим – чище, тише, но в нём всё ещё висел запах смерти. Или он остался во мне?

Дверь в ванную я толкнула плечом. Свет бил в глаза, слишком яркий, резкий. Я моргнула, сделала шаг вперёд… и замерла.

Зеркало.

Глаза – чужие, расширенные, с синеватым ободком, как у утопленницы. Щёки в пятнах, губы побелели. На подбородке – капли крови. Мои руки были в алом – высохшем, липком, как грязь.Оттуда на меня смотрела женщина. Не я.

Не здесь.Я не врач. Не сейчас.

Тень.Я – свидетель. Пленница.

Ты знала. И осталась.Моё отражение не дрожало, не моргало. Оно смотрело в меня, как приговор. Ты ведь знала, Лада. Где-то глубоко, ты знала, что этот человек не носит в себе света.

Я мыла руки. Тщательно. Методично. Как в больнице, перед операцией. Как будто могла отмыть не только кожу, но и то, что случилось там, внизу.Я потянулась к крану. Пальцы соскользнули по металлу, но потом зацепили – и потекла вода. Я включила холодную, почти ледяную. Подставила ладони. Кровь не уходила.

Пока.Пена окрасилась в розовое. Я закрыла кран. Подняла глаза. Женщина в зеркале всё ещё смотрела на меня. Но теперь… она улыбалась. Едва заметно. Не доброй улыбкой. А горькой, гордой. Ты не сломалась.

***

Ночь в этом доме не тёмная. Она чёрная. Как смола, как запекшаяся кровь, как молчание в подвале.

Я лежу в кровати, не двигаясь. Простыни мягкие, подушка удобная, температура идеальная – но я не чувствую ничего. Только под кожей зудит тревога. Мелкая, как муравьи, как крошки стекла. Она не даёт уснуть. Не отпускает.

Я всё-таки засыпаю. Где-то между судорогой в животе и шорохом за окном. Никакой нежности, никакого сна – просто провал. И сразу – темнота. В ней грохот. Выстрел. Один. Второй. Я стою в подвале, и кровь хлещет фонтаном. Только это уже не тот человек. Это Давид. А потом – я. Я. На полу. С дырой в груди, и Гия смотрит на меня, как на что-то нужное, но израсходованное.

Я просыпаюсь с криком. Хриплым. Рвущим горло. Простыня прилипла к коже. Лоб мокрый. Сердце бьётся в ушах, как барабан. Я хватаю воздух, как рыба, выброшенная на берег. В комнате – темно.

Сначала – кожей. Потом – затылком. И, наконец, взглядом.И вдруг я чувствую его.

Он смотрит на меня. Не удивлённо. Не испуганно. Просто – смотрит.Я вскакиваю. В кресле, у окна, в полумраке – он. Гия. Сидит, как будто и не спал. Как будто так и был здесь всю ночь. Локоть на подлокотнике, сигарета в пальцах, щетина отбрасывает тень на скулу.

– Плохой сон, доктор? – голос низкий, спокойный, как у демона, который знает, что он уже внутри тебя.

Я не отвечаю. Я не могу. Я вся дрожу, как натянутая струна, и если он тронет – я сорвусь.

Он затушивает сигарету. Медленно встаёт. Идёт к кровати.

Я цепенею.

Но он не трогает меня. Только смотрит сверху вниз.

– Очень скоро ты будешь просыпаться от того, что меня рядом нет, – говорит он тихо.

Потом разворачивается и уходит.

И только после того, как за ним закрывается дверь, я позволила себе заплакать.

Во мне.Молча. Беззвучно. Потому что он всё ещё здесь. В доме. В этом аду.

Я была не в клетке. Я была – под стеклом.Я могла выходить в сад, бродить по галерее, спускаться в библиотеку. Могла есть, когда хотела, читать книги, пить кофе. Всё было открыто – но не свободно. Потому что за каждой дверью кто-то стоял. Иногда я слышала шаги. Иногда просто чувствовала взгляд в затылке, как иглу.

Скоро дверь открылась.Утро было тихим. Слишком. Даже птицы в саду молчали. Я вышла в холл и сразу поняла – кто-то приехал. Тонкий запах дорогих духов, острых, с металлическим шлейфом.

Губы её скривились.Она вошла, как королева в чужой замок – с прямой спиной, лёгкой ухмылкой и ледяными глазами. Высокая, худая, точёная. В чёрном платье, как из модного показа, с идеальной укладкой, с кольцами на тонких пальцах. Она не подошла. Она осматривала. Словно я – не человек, а пыль на мраморе. От пяток до макушки. Медленно.

– …подстилкой.– Ты не наша, – сказала она ровно, и её голос резал, как холодное лезвие. – И не надейся стать кем-то большим, чем его… Она запнулась. Нет, не от сомнения – от отвращения.

– Я не подстилка. Я врач.Я подняла подбородок.

Я открыла рот, чтобы ответить. Но в этот момент вошёл он.Женщина усмехнулась. Кто она? Его жена? – Врач, конечно. Он всегда умел выбирать. Но это ничего не значит. Здесь ты – чужая. Навсегда.