Когда мы отстраняемся, дрожь пробегает по всему моему телу — от кончиков пальцев до самого сердца, оставляя за собой пустоту и жжение одновременно. Тяжелые, размеренные. Я узнаю эту поступь — Асморон.

— Зверь, — его голос звучит из-за двери. — Пора.

Вахид кивает, но не двигается с места. Просто смотрит на меня и сына, словно пытается запомнить этот момент.

— Иди, — говорю я тихо. — Они ждут.

— Лана...

— Я знаю, — перебиваю его. — Я тоже тебя люблю.

Он улыбается — едва заметно, но я ловлю эту улыбку и прячу в сердце. Потом поворачивается и идет к двери.

— Вахид, — окликаю я его.

Он останавливается.

— Вернись ко мне, — прошу я. — Вернись к нам.

— Вернусь, — обещает он. — Живым и победителем.

Дверь закрывается за ним, и я остаюсь одна с сыном. Тишина обрушивается на меня, как лавина, погребая под собой последние остатки спокойствия. Малыш проснулся и смотрит на меня большими глазами — такими же зелеными, как у отца. В этих глазах я вижу будущее, которое может не наступить, и сердце сжимается так сильно, что становится трудно дышать.

— Папа пошел сражаться, — шепчу я ему, голос дрожит, как осенний лист на ветру. — За нас. За нашу семью.

Ребенок улыбается, не понимая слов, но чувствуя интонацию, и эта невинная улыбка разбивает мое сердце на тысячу осколков. Я прижимаю его крепче к груди и подхожу к окну, чувствуя, как холодные мурашки ползут по спине.

Внизу, во дворе, собираются воины. Немного — Азиза превосходит нас числом. Но в наших людях есть то, чего нет у врага. Вера. Вера в своего императора, в правоту своего дела.

Вахид выходит во двор, и воины приветствуют его рычанием. Звук поднимается к небу, эхом отражается от стен замка. Это не человеческий крик. Это вой стаи, готовой защищать свою территорию.

Мой муж поднимает руку, и тишина опускается мгновенно.

— Воины! — его голос гремит над двором. — Сегодня мы сражаемся не за землю! Не за золото! Мы сражаемся за честь! За память нашей архбаа! За будущее наших детей!

Новый рык, еще громче прежнего.

— Азиза думает, что может прийти в наш дом и диктовать свои условия! Она ошибается! Сегодня она узнает, что значит поднять руку на семью Черных Волков!

Воины воют, стучат оружием о щиты. Звук оглушительный, первобытный. Звук войны.

Я смотрю на своего мужа и чувствую прилив гордости — такой сильный, что дыхание перехватывает, а в глазах стоят слезы, как битое стекло под солнцем. Вот он, мой император. Мой король. Тот, за кого я готова умереть.

И в то же время страх холодным когтем скребет по сердцу, оставляя кровавые борозды. Что, если он не вернется? Что, если я больше никогда не увижу его улыбки, не услышу его голоса? Мурашки острыми иглами бегут по рукам, по спине, напоминая о хрупкости счастья.

— Нет, — шепчу я себе, голос срывается. — Он вернется. Должен вернуться.

Но даже заблокированные инстинкты волчицы чуют опасность. Что-то не так. Что-то приближается. Что-то, что изменит все. Дрожь пробегает по венам, как предчувствие беды.

Я прижимаю сына крепче и шепчу древние слова — молитву, которую помню еще с тех времен, когда была человеком:

— Защити их, боги. Защити мою семью.

Ветер стучит в окна, как будто сама судьба отвечает на мою молитву.

(Лана)

Замок опустел. Все воины ушли с Вахидом, остались только слуги и несколько стражников. Я хожу по коридорам с сыном на руках и слушаю тишину. Она давит, словно перед грозой.

В большом зале меня ждет знакомая фигура. У камина сидит Морт - наш союзник, который уже несколько дней помогает защищать замок. Высокий, статный, с благородной осанкой. Волосы черные с серебром на висках, лицо красивое, но усталое после боев с людьми Азизы.

Но есть в нем что-то еще. Что-то, что заставляет мурашки бежать по коже даже в тепле камина. Красота его мрачная, готическая — как у падшего ангела, который помнит рай, но навеки обречен на ад. Когда он поднимается при моем появлении, движения его плавные, как у хищника, но в них есть и что-то потустороннее. Смерть окутывает его, как второе дыхание.

И я понимаю Марианну. Боже, как же я ее понимаю. За таким мужчиной действительно можно пойти на смерть — не потому что он этого требует, а потому что рядом с ним невозможно представить жизнь. Он притягивает, как бездна притягивает того, кто заглянул в нее слишком глубоко.

— Лана, — говорит он, и даже мое имя в его устах звучит по-другому — как заклинание, как призыв из иного мира. Голос низкий, но в нем звучит не только уважение. В нем есть что-то гипнотическое, завораживающее. — Как малыш?

Я инстинктивно сильнее прижимаю сына к груди, чувствуя, как по венам разливается странная дрожь — не страх, но что-то более сложное. Восхищение, смешанное с трепетом.

— Спит плохо, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Чувствует напряжение.