— Не надо, — шепчет она. — Не надо прощальных слов. Мы увидимся завтра вечером. Живые и здоровые.

Но я вижу в ее глазах ту же тревогу, что и в своем сердце. Мы оба понимаем — завтра все может кончиться.

— Тогда просто... — я притягиваю ее ближе, — просто будь со мной. Сейчас.

Она кивает и встает на цыпочки, целует меня. Медленно, нежно, словно пытается запомнить вкус моих губ.

Я отвечаю на поцелуй, забывая обо всем на свете. О войне, о мести, о завтрашнем дне. Есть только мы. Только этот момент.

Только любовь, которая сильнее страха.

И завтра, когда я буду сражаться с Азизой, именно эта любовь даст мне силу победить.

— Раздевайся, — выдохнул он, голос сорван, как струна.

— Вахид… — только имя. Он не дал мне договорить.

Он рванул платье с моего тела, как будто оно мешало ему дышать. Ткань треснула. Молния слетела. Он сдёрнул её, и я осталась перед ним в одном нижнем белье. Его взгляд скользнул по моим соскам, проступающим под тонкой тканью. Он не удержался — накрыл губами одну грудь, вжался, впился, обхватывая ртом сосок, пока я не вскрикнула, изогнувшись к нему. Его язык работал ритмично, влажно, сосок напрягся от его жадности, а пальцы уже легли на мои бёдра, поднимаясь выше, к трусикам.

Он раздвинул мои ноги, скользнул пальцами между ними — я была вся мокрая. Он застонал в мою грудь.

— Ты горишь, — хрипло прошептал он. — Горячая девочка.

Я не ответила. Я хотела его до боли в костях. Я тонула в нём.

Он перевернул меня на живот, ловко, как будто сам воздух знал, чего он хочет. Мои колени утонули в мехе, он приподнял мои бёдра, прижал меня за талию, дыхание его срывалось на сдавленные стоны.

— Моя самка....моя женщина, моя волчица...трахать тебя хочу. До ада до дикости.

Он вошёл в меня резко. Глубоко. Одним толчком. Я задохнулась. Его член заполнил меня полностью — горячий, пульсирующий, жёсткий. Я почувствовала, как мурашки пошли по позвоночнику. Он не дал мне привыкнуть. Начал двигаться сразу — медленно, но с напором. Его ладони держали меня за талию крепко, как будто боялся, что исчезну.

Он двигался в ритме, от которого у меня скручивало живот. Внутри дрожало. Мой клитор напрягся, начинал отзываться на каждое его движение от трения искры сыпались из глаз. С каждым толчком я слышала свои собственные стоны — срывающиеся, бессильные. Я вцепилась в покрывало, хрипела кусая губы. .

— Чувствуешь, как тебя трясёт? — выдохнул он мне в ухо, наклоняясь сверху. Его грудь легла мне на спину, а толчки стали быстрее, глубже, сильнее. — Ты дрожишь вся. Вся моя. Только моя.

Он раздвинул мои ноги шире. Одной рукой прижал меня к меху, другой скользнул под живот, нашёл клитор и начал ласкать его пальцами, трогая, надавливая, массируя по кругу. Я начала срываться. Дышать стало невозможно. Я стонала, как будто схожу с ума. Внутри всё было туго, натянуто, и я уже не могла сдержаться.

— Пожалуйста… — прошептала я, не зная, прошу ли остановиться, или продолжать.

— Давай, мотылек. — Его голос стал хриплым. — Кончи на моём члене. Я хочу, чтобы ты тряслась подо мной. Разорвись, девочка...давай...

И я не выдержала. Меня накрыло. Всё тело скрутилось. Я вскрикнула, выгнулась. Он почувствовал, как я кончаю, и не остановился. Его движения стали ещё жёстче, он вбивался глубоко, стонал, царапал кожу.

— Ещё, — хрипел он. — Я не могу насытиться тобой. Никогда.

Когда он дошёл до края, он вонзился до упора, прижал меня к себе, рыча сквозь зубы.

Вахид кончает в меня, с рёвом, с жаром, с трясущимися руками.

Наваливается сверху. Вся его сперма — во мне. И я лежу. Разорванная, мокрая, хриплая, с содранной кожей на коленях, с его следами на бёдрах. Я даже не знаю, где я.

Он целует мой затылок. Жёстко. Медленно.

— Ты моё безумие, Лана. И я буду трахать тебя, пока не успокоюсь. А может — никогда не успокоюсь.

Мы остались сплетены. Я лежала под ним, вся дрожащая, разгорячённая, с пульсирующим телом, с влажностью между ног, чувствуя, как его семя медленно вытекает из меня.

Он провел руками по моим взмокшим волосам.

— Так вот как ты спасаешь от безумия, Лана.

(Лана)

Замок готовится к войне. Я слышу это в каждом звуке — в лязге оружия, в топоте ног по каменным коридорам, в приглушенных голосах слуг, которые шепчутся по углам. Воздух пропитан напряжением, страхом и предвкушением крови. Даже стены словно дышат тревогой, впитывая в себя ожидание битвы.

Я стою у окна детской, прижимая к груди нашего сына, и дрожь пробегает по моим венам — тонкая, как паутина, но жгучая, как кислота. Малыш спит, не подозревая, что завтра его мир может рухнуть. Его маленькие пальчики сжимают мою рубашку, и от этого прикосновения сердце сжимается так сильно, что перехватывает дыхание, мурашки льдинками рассыпаются вдоль позвоночника.