- Там Роксана!

- Да…Одна.

– Мы должны вернуться, – прошептала я.

– Мы вернёмся, – Вахид склонился ко мне, его дыхание обожгло мне губы. – Но я пока не знаю как. Если замок в осаде.

В его голосе была сталь, в глазах – огонь, а в самой его сути – безжалостное обещание.

Я кивнула.

Он – мой зверь.

Я – его женщина.

И вместе мы уничтожим ту, что посмела поднять меч на нашу семью.

- Эй…волки. Вы закончили трахаться? Пора на войну.

(Вахид)

Дым.

Первое, что я увидел на горизонте — проклятый дым, поднимающийся черными языками к небу, словно сама земля блевала кровью и пеплом. Мой дом горел. Мой чертов дом превращался в труху, пока я сражался с демонами в далекой пустоши.

— Быстрее! — рычу я, ускоряя шаг, но ноги словно налиты расплавленным свинцом, а в груди что-то рвется, выворачивает внутренности наизнанку.

Лана идет рядом, прижимая к груди нашего сына. Ее дыхание сбивается, она пытается не показывать страх, но я чувствую, как дрожат ее руки. Мой мальчик... наш мальчик спит, не подозревая, что его дом, возможно, уже не существует.

— Вахид... — шепчет она, и в ее голосе столько боли, что хочется завыть, разодрать себе глотку до крови.

Но я не могу. Не имею права. Я император. Я должен быть сильным. Должен защищать их. Всех. А я... я проиграл. Проебал свой дом, свою мать...

Замок... Боги, что осталось от моего замка?

Стены. Часть стен еще стоит, но башни... одна из башен обрушилась. Та самая, где жила моя мать. Где стояла детская кроватка, где она качала меня на руках, когда я был совсем маленьким. Где она научила меня держать меч, где впервые назвала меня своим львом.

— Господин! Господин Вахид! — голос слуги пронзает воздух, как нож.

Ко мне бежит Заман, старший из охранников. Его лицо... Чёрт, его лицо говорит мне все, что я не хочу знать. На нем кровь, его левая рука висит как плеть, а глаза... в его глазах я вижу поражение.

— Говори, — бросаю я, хватая его за плечи так, что костяшки белеют, ногти вгрызаются в мясо через ткань. — Быстрее!

— Архбаа... Архбаа Роксана... — он задыхается, слова рвутся из его горла, как куски битого стекла, режут воздух, дерут мне слух. — Она... она в покоях... Азиза прорвалась через южную стену... мы не смогли... простите нас, арх, мы все провалили...

Мир останавливается. Черт, он просто рушится, как подорванная стена.

Время замирает, как застывшая кровь в перерезанных венах. Я слышу только удары собственного сердца — они гремят в ушах, как молотки по наковальне, дробят череп изнутри. Архбаа. Мама. Моя мать.

— Она жива? — мой голос не мой. Он чужой, хриплый, сломанный, как будто кто-то перерезал мне горло тупым ножом.

Заман молчит. И это проклятое молчание говорит больше, чем любые слова, вгрызается в мозг, выедает изнутри.

— ОНА ЖИВА?! — рычу я, встряхивая его так, что его зубы стучат, а глаза выкатываются от ужаса.

— Едва... едва дышит, арх. Лекарь... лекарь сказал...

Я не слушаю. Не могу слышать эту дрянь. Я бегу. Бегу по развалинам своего дома, перепрыгивая через обломки камней, через лужи крови, через тела моих людей. Каждый шаг отдается болью в груди, рвет ребра изнутри, каждый вдох — как битое стекло в легких, режет, жжет, выворачивает нутро.

Лана бежит за мной, но я ее почти не слышу. Весь мир сузился до одного — до двери в покои матери. До того ужаса, который ждет меня там, сожрет меня заживо.

Дверь открыта. Она висит на одной петле, изрешеченная когтями и клинками, как кусок мяса после пытки. Я врываюсь внутрь, и...

И мир рушится к чертовой матери.

Мама лежит на полу рядом со своей кроватью. Ее черные волосы, такие же, как у меня, раскиданы по окровавленным камням, как траурный саван. Ее лицо... Блядь, ее прекрасное, гордое лицо искажено болью, но глаза... ее глаза еще живые. Еще смотрят на меня с той же любовью, с которой смотрели всю мою проклятую жизнь.

— Мама... — это слово вырывается из меня, как крик с мясом, разрывает горло до крови.

Я падаю на колени рядом с ней, мои руки дрожат, как у наркомана, когда я осторожно поднимаю ее голову. Кровь. Слишком много крови. Она течет из раны на ее груди, пропитывает ее платье, мои руки, пол... Горячая, липкая, воняет металлом и смертью.

— Сын... — ее голос едва слышен, как последний выдох. — Мой лев... ты пришел...

— Я здесь, мама. Я здесь. — Слезы жгут глаза кислотой, но я не позволяю им пролиться. Не сейчас. Не при ней. — Все будет хорошо. Я найду лекаря, мы тебя вылечим...

— Нет. — Ее рука, такая слабая, касается моей щеки. — Слишком поздно, сынок. Но ты... ты вернулся. И она с тобой.

Она смотрит за мое плечо, туда, где стоит Лана с нашим сыном. Мой мальчик проснулся и тихо хнычет, чувствуя напряжение.