Курд стоит на краю обломков, его руки сложены за спиной, губы тронуты легкой усмешкой.

— Ну, зверь, — протягивает он. — Ты был великолепен.

Мое тело еще не остыло от боя.

Я сделаю это медленно. Очень, очень медленно.

— Твоя очередь, сука.

Я уже делаю шаг к нему, уже чувствую, как его шею смыкают мои когти, как хрустят кости под силой, которая рвет меня изнутри наружу. Но Курд… он улыбается. Этот ублюдок даже не боится.

— Бывай, зверь.

И он делает шаг назад. Прямо в разлом.

Я бросаюсь вперед — слишком поздно.

Тьма сжимается.

Разлом засасывает его, вгрызаясь в пространство, как гигантская пасть. Я слышу, как воздух стонет, как магия трещит и крошится, как деус, недоубитый, недоразрушенный, увлекает за собой того, кто его вызвал.

Последнее, что я вижу — глаза Курда.

Он улыбается.

Сука.

Он планировал это.

Разлом закрывается с отвратительным звуком, как захлопывающаяся могильная крышка.

Мир содрогается… и вдруг — тишина.

Никакого шума, никакой магии.

Они исчезли.

Я стою посреди руин, тяжело дыша, ощущая, как боль отступает, как зверь внутри все еще рвется к битве, но... не с кем больше драться.

Я оглядываюсь.

Асморон стоит, чуть склонив голову, его губы искривлены в той мерзкой ухмылке, которую я ненавижу. Он задумчиво смотрит на место, где был разлом.

— Ну, вот и все, — лениво произносит он. — Для кого-то.

Я рычу, чувствуя, как мое тело дрожит от усталости, от ярости, от проклятой пустоты внутри.

Но потом я слышу ее.

Лана.

Я оборачиваюсь. Она лежит на камнях, дрожит, ее губы шепчут мое имя.

Я иду к ней.

К черту все остальное.

***

В воздухе все еще висит запах сожженной магии, горечи и крови. Камни под ногами растрескались, будто земля сама пыталась сбросить с себя эту чертову грязь. Все кончено. Или почти.

Лана дрожит в моих руках. Глаза затуманены, губы бледные. Она не говорит ни слова, только крепче прижимает к себе малыша. А он… Маленький комочек тепла. Живой. Наш.

Асморон стоит рядом, глядя на нас с выражением, которое я не могу прочитать. Его лицо, обычно насмешливое, сейчас странно пустое, почти уставшее. Он снимает с себя плащ и протягивает мне. Смотрит как я заворачиваю в него ребенка, защищая его от ночного холода, и, тяжело вздохнув, поворачивается к исчезнувшему разлому, а потом шепчет, словно прощаясь:

— Пока, папа. Увы, не вышло. Потом попробую еще раз. Посиди пока в Курде, изведи его на хер.

Я напрягаюсь. Папа?

Смотрю на него, но Асморон лишь ухмыляется, как всегда, с оттенком той своей демонической хитрости. Он не собирается объяснять. И я не собираюсь спрашивать. Пока не время.

Нам нужно выбираться отсюда.

Машин нет. Все, что есть вокруг — темный, бесконечный лес и скалы, острые, как лезвия. Телепортация в проклятых местах недоступна. Нам идти пешком, через эту долбаную бездну, через холод и тьму, через магию, которая все еще тянется за нами, цепляясь когтями за наши тени.

Я иду первым, шаг твердый, уверенный. Лана чуть позади, ее дыхание слышно, как эхо в ночи. Асморон плетется рядом, то ли усталый, то ли просто заскучавший.

— Прекрасная ночь для прогулки, — лениво протягивает он. — Только звезд не хватает.

Я скалюсь.

— Завали пасть и шагай.

Он хмыкает, но больше не спорит.

Я чувствую, как Лана смотрит на меня. Как ее глаза прожигают мою спину. В них — все. Страх, боль, благодарность, надежда. Я не оборачиваюсь, но знаю: она здесь. Жива. С нашим сыном.

И это единственное, что сейчас имеет значение.

Лес гудел. Ветви скреблись друг о друга, нашептывая что-то глухими голосами. В ночи воздух был тяжелым с сыростью и пеплом. Лана прижимала к себе малыша, завернутого в плащ Асморона, и только по ее дыханию я слышал, что она еще держится. Но долго ли? Ее силы на исходе, я это вижу. Кожа бледная, губы пересохли, плечи сжаты в напряжении, будто она из последних сил пытается не упасть.

Проклятье.

Я замедляю шаг, почти незаметно, так, чтобы она могла идти рядом.

— Дай, — говорю хрипло, протягивая руки к ребенку.

Она встрепенулась, покачала головой, сильнее прижимая его к груди.

— Я смогу…

— Не глупи, Лана. — Мой голос звучит жестче, чем я хотел. — Ты сама еле держишься.

Она смотрит на меня снизу вверх. Ее глаза — эти проклятые голубые глаза, от которых в груди поднимается какая-то дикая, неуправляемая ярость и что-то еще, куда более страшное.

— Я… — ее голос срывается, и я вижу, как в уголках глаз блеснула влага.

Черт.

Я медленно, без резких движений забираю у нее ребенка. Он теплый, крошечный, почти невесомый, но в этот момент кажется мне тяжелее всего, что я когда-либо держал в руках.

Наш сын.

Мой.

Лана судорожно вдыхает, будто только сейчас поняла, что может ослабить хватку. Я чувствую, как ее пальцы все еще дрожат, как она готова в любой момент забрать его обратно.