Откупорив бутылку, он приказывает:

— Пей, — подносит краешек к моему рту точно так же, как делал это на вечеринке.

Я запрокидываю голову, пока он наливает. Терпкий вкус перебродившего винограда скользит по моему языку. Я закрываю рот, чтобы сглотнуть, и вино проливается мне на подбородок. Большим пальцем Каллум вытирает темно-бордовую жидкость и подносит к губам.

Я моргаю, отгоняя воспоминание о том, как он слизывал кровь с моих губ. Бурная смесь беспокойства скручивает мой живот, когда воспоминания о танце с ним сливаются с этим моментом во времени, словно наслаиваясь одно на другое.

Он слизывает вино со своего большого пальца, не отрывая взгляда.

— Я хотел, чтобы твоя сладость стекала по моему подбородку, — он двигается ближе и хватает за халат. — Но ты выглядишь так наиболее восхитительно.

Под халатом я обнажена, и этот факт я отчетливо осознаю, когда его рука скользит по толстому воротнику и проскальзывает внутрь. Тыльные стороны его пальцев касаются изгиба моей груди, посылая резкий импульс возбуждения между бедер.

Он сбрасывает ткань с моих плеч, раздевая и призывая имитировать церемонию. Если бы не горящий уголек похоти в его глазах, этот момент показался бы бесстрастным. Он делает шаг назад, держа бутылку в руке, чтобы полностью — и бесстыдно — рассмотреть мое обнаженное тело.

Ощущение жара везде, где касается его взгляд, вызывает шум в голове, который не имеет ничего общего с алкоголем, бурлящим в организме.

— Надеюсь, что именно так и проводились обряды, — говорю я, дрожа от холода, и тонкие волоски на моей коже встают дыбом.

— Не знаю, — говорит он, намеренно разглядывая снизу доверху. — Я никогда не был свидетелем ритуалов. Им же тысячи лет, — когда он поднимает взгляд на моих глаза, его губы растягиваются в слабой улыбке. — Черт, ты прекрасна. Богиня, которой нужно поклоняться.

— Ты выдумываешь все на ходу, — обвиняю я слабым голосом.

Он делает шаг ко мне.

— Прям как ты. Есть только резные изображения, демонстрирующие дионисийский танец, исполняемый во время ритуалов. Никто не может воссоздать его достоверно. Дело не в шагах или подражании обрядам; дело в том, чтобы принять безумие. Отдаться безумию. Испытывать страсть. Как и в случае с магией хаоса, ну одну практику невозможно выполнить неправильно. Только вера заклинателя заряжает символ.

Повернувшись к огню, он дает мне время собраться с мыслями. Я знала, что он такой до того, как оказалась в этом уязвимом положении. У меня жуткое ощущение, что кто-то наблюдает.

В любой момент на место преступления может прибыть группа специальных агентов или СМИ. Но я не из-за этого беспокоюсь. Да, это вызовет массу неудобных вопросов, но я сталкивалась с гораздо худшим.

Есть какое-то странное и непонятное ощущение, похожее на то, что я испытала, когда впервые увидела жуткие деревья на болоте.

У деревьев есть глаза…

Эта пословица обостряет мои чувства, пока вино не дает в голову. Она кружится от пьянящего наплыва алкоголя и размеренного барабанного боя из динамика. И когда Каллум возвращается, неся обруч из костей, меня охватывает острое ощущение того, что я нахожусь вне себя.

Я чувствовала это раньше. Похоже на начало приступа паники, но нет никакого утешения от осознания того, что это скоро пройдет.

— Подожди… — я поднимаю руку, затем прикрываю грудь руками. — Мне нужна минута.

Я делаю три глубоких вдоха, затем осматриваю темное поле. Не различаю никаких очертаний за сиянием костра. Чернота поглощает далекий фон, отчего мое сердцебиение учащается.

Он обхватывает ладонями мое лицо, поднимая, чтобы я встретилась с его взглядом. Его дыхание дразняще и угрожающе скользит по моим губам.

— Я не позволю, чтобы с тобой случилось что-то плохое, — шепчет он мне в губы.

Я сглатываю ком в горле.

— Ты и есть плохое.

Он криво улыбается.

— А ты — нечто прекрасное и плохое, — он запечатлевает нежный поцелуй в уголке моего рта.

Дикий ритм, овладевающий моей душой, сдирает защитный слой, как нож, пристегнутый к его ноге.

Над Каллумом светит бледный полумесяц, когда он украшает мою голову короной из костей. Он вытаскивает мою белую прядь вперед, пальцами нежно касаясь щеки. Тяжесть костей и оленьих рогов давит на меня, плющ запутывает волосы.

Каллум хотел принести в жертву языческую богиню, и вот кем я стала.

— Посвященные носят оленьи рога, чтобы не казаться обычным человеком, — говорит он, и стальное лезвие сверкает в свете костра, когда он достает его. — Чем выше ты поднимешься к небу, тем более богоподобной станешь.

Я не могу сосредоточиться на словах, мое внимание приковано к ножу в его руке.