Несмотря на всю любовь, счастье и связи, которых мы придерживаемся в жизни, такие редкие, блаженные моменты можно оценить только после страданий. Это было основным убеждением Ницше, и я с болью принимаю его.

Эта пропасть поглощает наши жизни также, как демоны разрывают души на части в недрах ада. Эта беспомощная боль — мучение настолько невыносимое, что мы даже начинаем молить о забвении смерти, лишь бы положить конец страданиям.

Я считаю, что подозреваемый слаб из-за своего страха — он цепляется за свою жизнь, стремясь избежать боли, боясь провалиться в безвестность.

Но Ницше верил, что себя преодолеть можно только страданием и одиночеством. Нет иного пути к просветлению, кроме как через боль.

Сам он преодолел страх и боль, погрузившись в бездну своего разума — ту, из которой он так и не вынырнул, где он томился в глубинах, утопая в безумии.

Или в этом безумии он просветлился и обрел высшую мудрость?

Реальность субъективна.

Я не могу привести никаких аргументов, но могу утверждать с холодной, ясной логикой, что принятие нашей кончины — это не сила. Преодоление страха смерти — это не мужество. И силу не обрести, посмотрев чудовищу в глаза и умоляя о своем увековечивании.

Истинная сила – это когда ты обладаешь крепкой волей и спокойно сдаешься, принимаешь свою сердечную боль, просыпаешься каждый день и чувствуешь эту агонию, принимаешь свои страдания и выбираешь жить, несмотря на большие потери.

Я смотрела в лицо смерти.

Падала на колени и плакала перед чудовищем.

Я погрузилась в самую темную пропасть.

Но меня напугала не моя смерть; а потеря тех, кого я любила больше всего на свете, и именно эта потеря толкнула меня в бесконечную, зияющую дыру.

Все разбитые осколки моей жизни острые. Когда я пыталась собрать их воедино, мой шов разрывался все больше.

Моя тьма простирается в бесконечную пустоту.

И эта темная пустота моей души манила Каллума. Она звала его. А он лишь посмотрел и сразу скользнул внутрь.

Я думала, что заблудилась там одна, но ко мне пришел дьявол.

И теперь хочу этого облегчения, которое он предлагает, которое я чувствую в его объятиях, которое успокаивает невыносимую боль в моей груди, и хочу блаженного забвения его прикосновений. Я хочу уйти в небытие.

Это его греховное обольщение.

А мой грех в том, что я хочу поддаться соблазну.

Его зло взывает к моему.

Это искушение попробовать стать живой так и будет неистово будоражить мою душу, пока я не поддамся его безумию.

Ибо безумие терпимее, чем боль. Возможно, это единственная мудрость, которую открыл Ницше.

И, возможно, именно поэтому я позволила Каллуму проскользнуть незамеченным, как демону в мой сон и превратить его в кошмар.

Теперь кошмар наяву окружает меня со всех сторон, когда я смотрю на место ритуала.

Ночное небо бездушно-черное, в нем гаснут звезды над полями смерти.

Тростник убран. Отмечен периметр круга. В центре потрескивает огненное кольцо. Свет костра танцует на чертах лица Каллума, затеняя скулы.

Он — мрачный жнец, купающийся в красоте и иллюзиях.

И все же несмотря на то, что я продолжаю заниматься этим делом из желания творить добро, я не считаю себя мученицей.

Я завидую подозреваемому. Ведь его заблуждение дает ему хотя бы мгновение надежды. Если бы мне представилась возможность пожертвовать одной жизнью, чтобы вернуть свою семью…

Родителей. Джексона. Нашего ребенка.

Ужасная правда в том, что я не знаю, сделала бы я бескорыстный выбор. Сейчас я стою на этом поле не для того, чтобы спасти тридцать три жертвы от бездны.

Я и есть гребаная бездна.

Я здесь, чтобы убить демона, поселившегося в моей опустошенной душе.

Прижимаю к груди свою свернутую одежду и направляюсь к одному из столов для вещественных доказательств. Чувствую, как напряженный взгляд Каллума следит за мной, затем слышу шорох его шагов. Касаюсь бриллианта у себя на шее, закрываю глаза, чтобы на мгновение побыть в одиночестве, затем протягиваю руку назад, чтобы расстегнуть застежку.

Грубое прикосновение пальцев Каллума к моему затылку вызывает бешеный пульс. Руки дрожат, я опускаю их и жду, пока он снимет ожерелье.

Цепочка скользит по моему воротнику, и, когда он разворачивает меня, то поднимает мою руку и кладет ожерелье на ладонь. Я не снимала его после похорон Джексона.

Постоянно ощущала сочувственные взгляды, слышала сплетни и слухи о том, когда я наконец сниму обручальное кольцо, поэтому решила сделать ожерелье.

Обхватываю пальцами бриллиант, пока Каллум смотрит на меня горящими глазами.

— Халат не фиолетовый, — говорит он, — но этот сойдет. Пока что.