— Преступник может быть одиночкой, отшельником, — говорит Хэйлин. — Кто-то, кого вы не часто видите, приезжий. Он держится особняком. Возможно, он даже не живет здесь, а арендует дом. Отождествляя себя с Заратустрой, он проводит месяцы или даже годы в одиночестве, «медитируя», чтобы стать просветленным. Он из тех, кто ведет себя дружелюбно, если к нему обратиться, но услуги будет оказывать вынужденно, с неохотой. Для него жизнь в маленьком городке посредственна, а его жители — низшие люди, потому что они наслаждаются жизнью без страданий и не стремятся достичь высшую цель, как он.

Она покопалась в архивах. Пока я часами неподвижно сидел в мятом костюме, Хэйлин корпела над исследованиями, устанавливая связи — связи, которые она уловила, находясь в моих объятиях и подчиняясь нашему безумию.

— Он образованный, — говорит она. — Начитанный. Возможно, учился в колледже, а может, и не закончил его. Его знания о западных эзотерических сектах и философии — это самообучение. Когда-то важный для него человек заставил его почувствовать себя неполноценным. У него комплекс превосходства, но он ненавидит интеллектуальные дебаты. Он чувствует сильную связь с выдающимися философами и, возможно, даже верит, что является реинкарнацией одного или многих из них. Но самый тревожный аспект и причина, по которой задержать преступника крайне важно как можно быстрее, заключается в том, что, хоть он и считает, что достоин стать сверхчеловеком, у него есть слабости, которые сдерживают его, — ее взгляд на мгновение устремляется туда, где я стою, и все недосказанное и незавершенное вспыхивает как пламя между нами.

— И его сомнения перерастают в настоящее безумие, — продолжает она, — если он не может победить свой страх, если не может преодолеть свою слабость, то от отчаяния он обращается к первобытной алхимии, включающей человеческие жертвоприношения, для достижения цели, — тяжесть ее слов давит на всех в кабинете. — Принося жертвы Дионису, он сделает себя менее человечным, тем самым отделившись от своей смертной оболочки, пытаясь вознестись и стать другим, божественным.

Но это не полный объем ее познаний. Я чувствую, что она сдерживается.

Если принять во внимание буквальный смысл, в котором преступник интерпретирует метафоры, то это не такой уж большой скачок от жертвоприношения к каннибализму.

Хотя, это вовсе не скачок — это мост.

Заратустра мог найти черты сверхчеловека только среди стада. Он отправил тех, кого называл «высшими людьми», в свою пещеру, потом провозгласил, что эти люди являются мостами к сверхчеловеку. Затем они пировали.

Судя по тому, как Хэйлин избегает зрительного контакта с местными жителями, похоже, она пришла к выводу, что, возможно, преступник устал пировать со своими избранными высшими людьми и скоро будет пировать ими, чтобы принять их сверхчеловеческие аспекты в себя.

— Значит, этот больной ублюдок вырезает людей по кусочкам, потому что он слабый извращенец, вы это хотите сказать? — спрашивает детектив Эммонс. Резкость в его тоне прорезает напряженную атмосферу в комнате. Он нетерпеливо проводит рукой по своему небритому лицу.

Хэйлин опускает планшет, выражение ее лица мрачнеет.

— По сути, да.

— И вы уверены, что жертвы живы? — допрашивает Эммонс.

Губы Хэйлин сжимаются в напряженной гримасе.

— Я не могу ответить на этот вопрос, детектив Эммонс. Извините.

Пока Алистер дает указания главному судмедэксперту подтвердить эти выводы, я сокращаю дистанцию, чувствуя, как в Хэйлин бурлят эмоции. Сегодня ее замешательство сильнее горя, и это меня истощает.

Я подхожу, чтобы встать рядом с ней, и замечаю чемодан на полу.

— Не уходи.

Не обращая на меня внимания, она убирает планшет в сумку.

— Я закончила свою работу, — высказывает она, припоминая мне вчерашние слова.

— Нет, ты не закончила. Ты убегаешь. Есть разница.

Все ее миниатюрное тело охватывает разочарование, и она роняет сумку на сиденье стула.

— Ты прав. Я убегаю. От тебя, Каллум. Это ты хотел услышать? Что ж, признаю.

В отчете о несчастном случае было указано, что Хэйлин вела машину, когда случилась автокатастрофа, унесшая жизнь ее жениха. Я не знал о другой потере, точнее, о выкидыше, до вчерашнего вечера. Ей не нужно было произносить это вслух; я увидел горькую правду, когда она дотронулась до своего живота, и ощутил опустошающую боль, которая терзала ее.

Она убегала от этого горя с того дня, как ее выписали из больницы. Скрывала свои шрамы. Пряталась от своей жизни, от реальности. Погружалась в работу, чтобы избежать боли.

И теперь, чтобы снова избежать, она даже готова пожертвовать правдой, которую очень хочет раскрыть.

— Ты уходишь, не получив ответов, — говорю я ей. — Но мы оба знаем, почему все так происходит.

Когда она, наконец, смотрит на меня с сильной обидой в глазах, то будто сдирает с меня кожу. Какой я плохой. Заставил ее желать. Заставил ее почувствовать. И самое худшее: на краткий миг я заставил ее забыть.

И эта правда витает в напряженном пространстве вокруг нас, все больше ложась грузом на ее плечи, ведь если она зациклится на том, что произошло между нами, то столкнется с пугающим осознанием того, что натворила.

Как она объяснит, что связалась с убийцей?