— Затем посвященные отправились в ночное путешествие, спускаясь в глубины подземного мира. Когда они возродились, вознеслись, то были одарены мудростью богов. Выше людей, выше даже самих богов, они обладали ясностью вселенной, наделенные властью исполнять любое свое желание.

Я погружаюсь в атмосферу, не замечая толпу людей, и меня больше не волнует, увидит ли кто-то, будет ли осуждать. Во мне осталась лишь жажда. Я как громоотвод, ищущий прикосновений, отчаянно пытающийся утолить пульсирующую боль между бедер.

— Безумие — это искушение, — шепчет он мне на ухо, и я хочу погрузиться в удовольствие.

В объятиях Каллума, под гипнотическую музыку и необузданный, порочный голод, возникает искушение забыться — стать чем-то или кем-то другим, без прошлого, безо всякой истории.

Оказаться на месте преступника — это своего рода форма бегства.

Не поэтому ли я теряюсь в работе?

Пытаюсь сбежать… и почувствовать что-то другое…

И все же есть черта, которую я не могу переступить.

Каллум слишком умен, чтобы не понять. Он точно знает, на какие кнопки нажимать, чтобы заманить меня прямо за эту черту.

Я откидываю голову на его грудь, мой разум затуманивается, тело поддается его прикосновению.

Он поднимает руку выше по внутренней стороне моего бедра, большим пальцем грубо задевает чувствительные складочки, защищенные только прозрачным материалом трусиков, и я потрясенно втягиваю воздух. Мое тело пульсирует в такт мерцанию стробоскопов.

Я сжимаю бедра, перехватывая его руку.

— Дальше, — говорю я, мой голос дрожит и едва слышен из-за музыки.

Я чувствую, как из глубины его груди вырывается рычание.

— Ты хочешь, чтобы я говорил дальше, — твердит он с насмешкой. — Или двигался дальше?.. — он раздвигает мои ноги и проводит пальцами по клитору и половым губам. — Как, черт возьми, я должен сосредоточиться, если ты просто умоляешь залезть тебе в трусики, Хэйлин?

Его признание творит со мной что-то опасное, и я подпитываюсь этим, теряясь в горячем клубке похоти и безудержного томления.

Где-то на задворках своего сознания я улавливаю веточку сожаления. Но атмосфера слишком опьяняющая, и Каллум слишком убедителен — а желание забвения слишком непреодолимое.

Я просовываю руку между ног и обхватываю его пальцы, покачивая бедрами, прижимаясь к его ладони с бесстыдной настойчивостью.

— Черт возьми, — от его рычания мои мышцы напрягаются, и он вонзает зубы в местечко между моим плечом и шеей.

Меня пронзает острая боль, и я стону, когда пробуждаются дремлющие эмоции. От его сильного укуса мое тело вспыхивает ненасытной потребностью в прикосновениях — отчаянно нуждаясь в той самой алхимии, которая превратит боль в удовольствие.

Каллум дразнит безумие в моей душе, словно колдун, окутывающий нас бурей распущенной ярости и безумия, и когда его пальцы эротично ласкают меня между ног, я хнычу, поддавшись непристойному ощущению. Мое тело изголодалось по тому, в чем я так долго себе отказывала.

Его рот касается мочки моего уха, он тяжело дышит и проводит языком по пульсирующему следу от укуса.

— Я войду в тебя грубо, как хищный зверь.

Его мрачный стон отзывается в моей груди, отчего мои бедра сжимаются, а кожа горит от похоти. Я вот-вот потеряю контроль.

Сдайся этой боли.

Чувствовать боль — это выбор.

Осознание приходит с резким прозрением. Мне нужно выбрать: раствориться в своей боли или отдаться удовольствию. Но сводящий с ума хаос затмевает ясность.

— О, боже мой, — говорю я, вздрагивая, когда кольцо на большом пальце Каллума скользит по моему соску, отчего ноги подкашиваются. Мое тело дрожит, поясница выгибается, и я раздвигаю бедра. От сильного притяжения у меня перехватывает дыхание.

Но борьба за сохранение ясности пронизывает туман похоти насквозь.

— Я знаю, почему он тянет время, — говорю, — почему он еще не закончил.

Рука Каллума запускается в мои волосы и хватает за корни, и это ощущение такое соблазнительное и захватывающее, что я осознаю…

Преступник потерялся в удовольствии. Он довел себя до состояния постоянного безумия.

— Зачем терпеть мучительное восхождение, когда ты можешь исполнить любое желание, испытать любое удовольствие? — спрашиваю я вслух. Ницше утверждал, что путь к вознесению лежит через боль. Вот почему достойных оказывается так мало.

Подозреваемый сомневается в своей значимости.

Пока Каллум синхронно раскачивает наши тела, я мысленно просматриваю свои записи.

— Он под влиянием стадного мышления, — говорю я, следуя логике. — Он должен преодолеть свои телесные желания, но если не может… — замолкаю от ощущения руки Каллума, обхватывающей мою шею сзади.

Глаза. Уши. Расчлененные части тела, появляющиеся в болоте.

Он готовится к своей последней жертве.

Каллум яростно рычит, его твердый как камень член упирается в мою задницу.