Чем глубже я иду в заболоченную местность, тем осторожнее раздвигаю камыши. Грязь присасывается к подошвам моих ботинок. Если кинологический отряд был задействован для прочесывания местности, собаки не направлялись по этому маршруту. Вода могла заглушить запах или, что более вероятно, заметный аромат цитрусовых, который я улавливаю каждый раз, когда раздвигаю тростники.

— Что это за запах? — спрашивает Хэйлин.

— Лимон.

Она отвечает не сразу. Полагаю, переваривает тот факт, что здесь нет лимонных деревьев.

Грунтовая вода просачивается через носки моих ботинок, и когда я вижу цветущую звездчатку, останавливаюсь и протягиваю руку, не давая Хэйлин идти дальше. Моя рука касается ее груди, и у нее перехватывает дыхание, прежде чем она рефлекторно отступает.

— Мне не нужна твоя защита, Каллум.

Я оглядываюсь, приподняв бровь. Забавная ирония. Женщина, которая вознамерилась уничтожить меня — мою жизнь, свободу, репутацию, карьеру, — считает, что я забочусь о ее безопасности.

Подхожу на шаг ближе. Мой высокий рост отбрасывает тень на ее хрупкую фигурку.

И тогда мы оба мгновенно осознаем тишину, понимая, что остались одни.

Ее вспышка гнева — плохая тактика сокрытия страха, который скрывается за ее большими карими глазами. Она не хочет бояться меня, но не может сдержать своих самых сильных эмоций. Она боится неизвестности. Малышка Хэйлин уже давненько не может себя контролировать.

Интересно, как часто она срывается?

— На самом деле я не из тех, кто защищает, — говорю я, — но вот тебе точно что-то от меня нужно, — я делаю шаг к ней и сокращаю расстояние между нами.

Она не отступает. Поднимает голову, ее грудь двигается в такт контролируемым вдохам. Я протягиваю руку, и она начинает отстраняться…

— Не двигайся…

Она замирает.

Шок как электрический разряд проносится внутри, когда ее взгляд встречается с моим. Она не двигается, не дышит. Я мог бы обхватить ее рукой за горло и выдавить жизнь из крошечного тела, она даже не успеет пискнуть.

С трудом сглатываю при этой мысли, и жгучая боль пронзает мое горло, когда я рукавом куртки вытаскиваю стебель из ее хвоста. Она слегка наклоняет голову, чтобы взглянуть на белый цветочек, который я держу в поднятой руке.

— Болиголов, — говорю я.

Она выдыхает. Мой желудок сжимается от дразнящей ласки ее дыхания. Она так близко, что я чувствую вкус ее страха. И послевкусие похоже на ландыш.

— Ядовитый болиголов, — уточняю я. — Вид, который растет на болотах и заболоченных угодьях. Хотя, — я оглядываюсь по сторонам, — в этой части страны оно не обитает.

— Кто-то посадил его здесь, — из-за ее голоса с придыханием у меня воспламеняется все в груди.

Чем ближе я к ней, тем сильнее ее боль — сладкая агония, мучение настолько чертовски острое, что мне приходится стиснуть зубы.

Я делаю целенаправленный шаг назад.

— Разумное предположение, учитывая, что этот человек также посадил уши.

Растерянное выражение искажает ее черты, пока она не поворачивается и не видит сморщенные человеческие уши, подвешенные к стеблям кустов болиголова.

— Ты не сможешь услышать приближение дьявола… если у тебя нет ушей.

Ее маленькие эльфийские черты кипят от негодования. Видимо, шутка неудачная.

Она немедленно бросает свою сумку и достает фотоаппарат, чтобы начать фотографировать место преступления.

— Как ты узнал, что это здесь? — она переводит на меня разъяренный взгляд. — Лучше начинай объяснять, что, черт возьми, происходит, Каллум.

Обвинительный тон ее голоса пробивает брешь в моем едва сдерживаемом самообладании.

— Или что? — спрашиваю я, и мой голос понижается до убийственного тона. — Большинство полевых агентов носят с собой оружие. У тебя нет ни пистолета, ни электрошокера, ни дубинки. Даже наручников нет, стыдно должно быть.

Быстрый щелчок затвора ее фотоаппарата останавливается. Ее тело замирает, когда звуки уединенной рощи окутывают нас.

— Не знаю, высокомерие это или глупость, — продолжаю, поправляя рукава куртки, чтобы занять руки, — почему ты предпочитаешь разгуливать без защиты.

— Мне никогда не приходилось пользоваться оружием.

И тут я улавливаю то, что она мгновенно осознает.

До меня.

Я облизываю губы и улыбаюсь.

— Тебе никогда не приходилось пользоваться оружием… до меня, — я оцениваю язык ее тела, оборонительный наклон плеч. — Если это то, о чем ты думаешь, скажу, что уже немного поздно, — слишком поздно.

— Здесь есть агенты и офицеры, — говорит она, пытаясь объясниться. — Зачем причинять мне вред… физически причинять мне вред, рисковать любым шансом на свободу, который у тебя может быть? Удовлетворить свою навязчивую потребность?

Даже близко нет.

Она медленно поднимается на ноги. С камерой в руке, она смотрит так, словно не осознает, что вдвое меньше меня.

— Я понимаю, что ты чувствуешь.