— Кажется, у нас есть что-то общее, — говорю я. — Моя гетерохромия тоже является редким генетическим пигментным заболеванием, — я улыбаюсь ей, подмигивая.

— Никаких сопутствующих заболеваний? — допытывается она.

Она хочет знать больше, чем просто причину моих поразительных глаз.

— Нет, если не считать разного цвета глаз… нет.

С решительным кивком она опускает взгляд на документы.

— Для протокола, мы совсем не похожи, Каллум. Теперь давай перейдем к деталям…

— Просто скажи свое предложение.

Она обращается ко мне по имени. Судя по тому, как плотно сжаты ее пухлые губы, она не в восторге от этой уступки.

Но она в отчаянии.

— В штате Бостона нет судьи, который бы полностью освободил тебя, — говорит она. Черты ее лица смягчаются, когда она произносит отрепетированную половину своей речи. — Но у тебя будет некая степень свободы, пока ты участвуешь в этом деле. Тебе будет необходимо носить браслет на лодыжке и посещать психиатра для наблюдения. Затем, когда дело будет закрыто, при условии, что твоя помощь окажется ценной, тебя переведут из Брайара в менее строгое учреждение.

Я складываю руки на столе, переплетая пальцы. Мгновение выдерживаю ее пристальный взгляд, затем смотрю на татуированную надпись на своем предплечье.

В частности, на цитату Платона: «Бедам государств или самого человечества не будет конца до тех пор, пока философы не станут королями в этом мире».

— А что я получу от тебя в результате сделки?

Она хмурит темные брови. Ее эмоции настолько прозрачны, что в моей голове появляется шум, как будто я одурманен наркотиками.

— Не понимаю, — говорит она.

— Что ты мне предлагаешь? Не государство, судья или ФБР. А ты.

Она отвечает не сразу. Звуки в комнате для встреч становятся громче. Скрип стульев по кафельному полу и разговоры раздаются вокруг нас. Пока она обдумывает свой ответ, я вижу, что та же упрямая уверенность, которую она проявляла в зале суда, окутывает ее, как плащ.

— Я знаю, что ты сделал с главным доктором Торресом, — говорит она.

Я приподнимаю бровь.

— Ага. И что же, по-твоему, малышка Хэйлин, я натворил?

— Я видела ожоги, — говорит она, понизив голос. — Ты пытал его.

Опершись локтем о стол, я прикрываю рот рукой.

— Это довольно абсурдная теория.

Она придвигается ближе, все притворство исчезает с ее лица.

— Хочешь сказать, что эти ожоги не от тебя? Что ты не пытал доктора Торреса?

— Он сам себя пытал, — говорю я убежденно. — И перестань подвергать меня психоанализу. Я не могу быть козлом отпущения для всех. В какой-то момент, Хэйлин, назойливый зуд превращается в настоящий ад, который просто необходимо потушить.

Она качает головой, ее глаза обжигают мою кожу, куда смотрит ее пристальный взгляд.

— Однажды ты спросил, боюсь ли я тебя.

У меня перехватывает дыхание, каждое сухожилие в теле напрягается. Мне слишком не терпится услышать ответ.

— Я боюсь тебя, Каллум, — признается она, и ее голос звучит чувственно, с придыханием, от которого у меня мурашки бегут по коже. — Если такое ты способен сделать с тем, кто тебя раздражает… — она замолкает, прикусывая зубами уголок губы. — Я знаю, что ты делаешь с тем, кто, по твоему мнению, заслуживает мести.

Все мое тело в огне. Если она не будет осторожна, я затащу ее в пламя. Ее признание — злая насмешка, из-за которой я теперь просто жажду показать ей настоящий страх, заставить ее кричать. Если бы малышка Хэйлин увидела образы в моей голове прямо сейчас, она бы разорвала все бумаги в клочья и сбежала из этого здания.

Но для нее — и чтобы получить то, что нужно, — я должен вести себя как хороший пёсик. Не кусаться. Не царапаться. Не оприходовать. И уж точно не метить свою территорию.

Я делаю выдох, снимая напряжение с мышц.

— Почему ты говоришь это мне?

Уязвимость в ее чертах причиняет боль, и если бы мы были одни, я бы наслаждался этим, размазывая тушь по ее прелестным щечкам.

— Потому что, — говорит она срывающимся голосом. — Я виновата, что тебя заперли.

У меня вырывается смешок.

— Да у тебя прямо одержимость появляется, — облизываю губы, нюхая запах ее страха, как самый ароматный и опьяняющий цветок. — Не волнуйся. Я на тебя не злюсь. Ты в безопасности.

Она мне не верит. Ее глаза мерцают от трепета, а дрожь ее губ, черт возьми, сводит меня с ума… Потом она, наконец, обуздывает свои эмоции. А я уже устал сдерживать себя. Костяшки моих пальцев белеют, когда я хватаюсь за стол.

— Чего ты хочешь от меня? — спрашивает она. — Что я должна тебе дать, чтобы ты согласился на эту сделку, Каллум?

Ее вопрос срывает последний слой моей сдержанности. Провожу рукой по волосам, отворачиваясь от стола. Я уже готов все подписать.

Повисает тяжелое молчание, затем она говорит:

— Если из этой сделки выйдет что-то хорошее, тогда… в разумных пределах я дам тебе все, что ты захочешь.