Хэйлин по подсознательной привычке ненадолго прикасается к бриллианту у себя на шее, прежде чем бросить свою холщовую сумку на землю и достать цифровую камеру. Протягивает ее мне.

— У меня не было времени распечатать все снимки, — говорит она. — Но я хотела снять поближе. Чтобы посмотреть, не подправил ли преступник сами глаза.

Понимающая улыбка изгибает мои губы. Лишь моя маленькая невидимая мышка догадалась заглянуть за пределы очевидного.

Просматривая фотографии на экране, я останавливаюсь на одной паре глаз и пальцами увеличиваю изображение затуманенной радужной оболочки.

— Я искала какие-нибудь следы от уколов, — говорит она, скрещивая руки на груди. — Насколько мы видим, их нет.

Какая-то бешенная летучая мышь пробуждает крылья к жизни в моей груди от того, что она сказала «мы». Я оглядываюсь и вижу, как она отворачивает голову, видимо, осознавая свою оплошность. Но я не возражаю. Насколько понимаю, мы и правда здесь единственные на поле смерти и разложения.

Я просматриваю несколько пар глаз на экране камеры, фокусируясь на зрачках.

— Если бы он делал уколы, то, скорее всего, через зрачок. Может быть, лаборанты смогут подготовить отчет по этому поводу. Но он хотел, чтобы глазницы выглядели по-особому, — я указываю на три пары, которые, кажется, совпадают.

Сверху раздается карканье, и я поднимаю взгляд на стаю ворон, сидящих на тонкой ветке.

— Преступник использовал животное, чтобы отпугнуть птиц с места преступления.

— Он сам охотился на него?

Она кивает в подтверждение.

— Возможно. Я так предполагаю.

Интересно.

— Вероятно, потому что не хотел, чтобы вороны ковырялись в его экспонате. Они разрушили бы его работу. Но где же кровь? Либо он очень часто практиковался… либо помешанный на ОКР.

— Я знаю, к чему ты клонишь, — говорит она, упирая руки в бока. — Патрульные уже прочесали болото в поисках тел. Глаза ни на что не смотрели, Каллум. На полях нет трупов.

Легкий ветерок отбрасывает ее белую прядь на глаза, и острая потребность убрать ее в сторону, ощутить пальцами кожу, разжигает кровь в моих венах.

Я провожу языком по нижней губе, наблюдая, как она грациозно заправляет прядь волос за ухо.

Все внутри опять зудит. Зудит. Зудит.

Я разжимаю руку с камерой, и возвращаю ей устройство.

— Сотрудники правоохранительных органов ограничены в своем мышлении, — поворачиваюсь, чтобы окинуть взглядом серую болотистую местность. Камыши мягко колышутся на легком ветерке, несущем запах смерти.

— Может быть, и так, но они должны расследовать, это их дело, — в ее голосе слышится тревога. — Мне нужно, чтобы ты поискал какие-нибудь философские ассоциации, вот и все.

Я мог бы сказать то, что ей нужно, но она еще не готова это услышать. Вместо этого я иду в направлении, чуть левее проторенной тропинки.

Малышка Хэйлин следует за мной, оставляя агента Алистера позади, и это вызывает самодовольную улыбку на моих губах. Она не одна из них.

— Ты ничего не сказал о самой сцене преступления, кроме рецепта вина и почерка, — она бочком подходит ко мне, и ее ногам в грязных из-за дождя ботинках приходится делать два быстрых шага, чтобы не отстать от меня. — Мне нужно больше информации, Каллум.

— Подозреваемый специально выбрал три дерева для своей выставки.

— Потому что… философия деревьев утверждает, что три — это магическое число?

Я хихикаю, почти пугая этим звуком себя и ее.

— Что-то в этом роде.

Чувствую, как ее настороженность рассеивается, становится менее интенсивной. Что открывает портал, позволяющий мельком увидеть Хэйлин до ее горя. Она была остроумной, обаятельной и заставляла людей смеяться. Те, кто знал ее тогда, должно быть, скучают по ней, и, вероятно, именно поэтому сейчас она прячется в тени, стараясь быть невидимой.

Я не буду пытаться ее излечивать.

— Все очень хорошо организовано, — говорю я, замедляя шаг по мере того, как мы углубляемся в сырую землю. — Чисто. Детали отработаны. Заставляет задуматься, не впервые ли он это делал, да?

Она молчит, пока мы пробираемся через болотные заросли, стараясь не наступить на какую-нибудь живность. Но я слышу, как ее мысли перекрикивают карканье и жужжание насекомых.

Затем она, наконец, говорит:

— Пять лет — это долгий срок для практики. Если он мучил людей все это время… — она замолкает. — На этих полях могло быть еще много мест преступлений, закопанных в землю.

— Какое место подходит такому подозреваемому? Где оно? — спрашиваю я, подсказывая.

— Там, где он сможет оценивать, но быть при этом вне зоны видимости, — теперь она шагает рядом со мной, ее любопытство пересиливает любую нерешительность.