— Да, я знаю. Поэтому ты там, — говорит он недоверчивым тоном.

— Нет, не буквально. Это пословица, — опускаю взгляд на камыши. — Может оказаться пустяком, а может, есть какая-то связь. Не знаю. Философия никогда не была моей сильной стороной. Но именно поэтому нужно выяснить.

— Подожди… философия? — его вопрос наполняет меня неуверенностью. — Хэйлин, не ходи туда. Не делай этого с собой, только не снова, — отчаянный тон Обри разбивает мои собственные сомнения. — Я думал, с этой одержимостью покончено…

— У меня нет одержимости, — парирую я в ответ, стиснув зубы при этих словах. — Можешь найти другого ученого-философа с обширными познаниями в эзотерике?

— Уверен, что смогу, — говорит он.

— Того, кто умеет мыслить как убийца?

Он издает громкий выдох на другом конце линии.

Дело Предвестника остается нераскрытым, подозреваемый так и не назван. Но я точно знаю, где сейчас находится этот вероятный подозреваемый, и знаю, что в конце концов он проложит себе путь во внешний мир.

Мое предплечье вспыхивает горячим зудом, и я опять потираю чернила поверх рубашки, затем дотрагиваюсь до кулона на шее, чтобы привести в порядок свои мысли.

Сосредоточься на настоящем.

— Это хорошо не закончится, — наконец смягчается Обри.

Я делаю глубокий вдох, выдыхая напряжение из груди.

— Слушай. Я не собираюсь обвинять его… не напрямую. И я не работаю над делом Предвестника. Я покончила с этим. Но он эксперт в своей области — настоящий эксперт — и мне нужны объяснения от него.

— И почему ты думаешь, что он захочет помочь?

Мой полевой менеджер высказывает логичную мысль.

Несмотря на влажность, вечерний воздух становится на градус прохладнее, сгущается темнота. Я серьезно задумываюсь над его вопросом. Не потому, что не знаю ответа, просто не уверена, как сформулировать его вслух.

Каллум будет очень рад помочь. Окажется ли его участие полезным или нет… Что ж, я должна рискнуть.

Но он поможет мне, потому что он самовлюбленный социопат, запертый вот уже как шесть месяцев, и моя просьба подпитает его изголодавшееся эго.

— Не знаю, Обри, — говорю я, подходя к арендованной машине. — Но если ты достанешь мне билет на самолет, как только я доберусь туда, узнаешь об этом первым.

Я заканчиваю разговор, зная, что как только улики подтвердят, что глаза удалили наживую, приоритет этого дела резко возрастет. Тогда за дело возьмется ФБР и, возможно, даже выгонит меня. Нагрянут СМИ и заполонят город. У меня мало времени для работы, нужны конкретные ответы.

Их может дать только ненормальный ученый-философ.

Да, зло существует.

И я должна посмотреть злу прямо в прекрасные глаза и попросить его о помощи.

___

ЗЛЫЕ ГЛАЗА

КАЛЛУМ

Большинство одержимостей начинаются с малого, безобидного. Крошечный укол в глубине сознания, невинная фиксация. Навязчивая мысль заползает под кожу, и мы начинаем ковырять до тех пор, пока нас не переполняет желание, и не остается другого выбора, кроме как вцепиться, царапая когтями и пуская кровь.

Нанесение раны — своего рода облегчение.

Все великие умы страдают от этого недуга. Мучение, обрекающее на тусклое существование.

Но что такое искусство и красота, если не боль? То, что дается слишком легко, оскорбляет как создателя, так и потребителя.

Мы до боли разрываем себя на части, раны затягиваются. Появляется шрам. Потом, как одержимые, уродуем кожу, не допуская заживления.

Кровь никогда не сворачивается. Мы хотим, чтобы она лилась рекой, продолжая подпитывать страсть, желание.

Малышка Хэйлин Сент-Джеймс не была подобна маленькому уколу в сознании. С первого дня она содрала с меня кожу и залезла поглубже.

И я не могу перестать чесаться.

— Локк, вставай.

Выкрикивают мое имя, пока я сижу на скамейке рядом с другими пациентами. В маленькой комнате восемь на десять в «Исправительном учреждении Брайар» для душевнобольных преступников сыро и многолюдно. Простые белые стены потускнели от времени и запущенности. Здесь постоянно пахнет отбеливателем со слабым привкусом плесени, зловоние, которое никогда не проветрится.

Заключенные-психопаты пахнут еще хуже.

Поднимаюсь и провожу рукой по своим прилизанным волосам и поправляя обычную одежду, в которой ходят все пациенты. Несколько выбившихся прядей падают на глаза, я не обращаю внимания на мельтешащих, когда иду, поскольку заворожен зрелищем за столом для посетителей.

Все мои пять чувств полностью поглощают ее, хотя я даже еще не вошел в комнату.