Эммонс идет убрать упавшую ветку, чтобы расчистить нам путь к месту происшествия, и я поднимаю руку.

— Подождите, — я двигаюсь быстрее, чтобы дотянуться до него. Видя озадаченное выражение лица, добавляю менее встревоженным тоном: — Пожалуйста, ничего не двигайте. Нужно сохранить все для коллег.

Называть ФБР своими коллегами — это большая натяжка, но я же профессионал.

Он сводит темные брови, проводит языком по зубам, прищуривается. Его взгляд скользит по белой пряди, обрамляющей левую сторону моего лица, потом его взгляд становится строгим.

— Тогда ладно.

Он снова направляется к сцене, которая уже была отмечена его коллегами. Желтая лента, обозначающая место преступления, мягко покачивается в воздухе над тростниковой травой.

Я не обижаюсь на его вопросительную паузу. Понимаю, что мужчина его роста — как физического, так и репутационного — всегда колеблется, прежде чем принять приказ от миниатюрной женщины, к тому же федерала.

Спасибо, что его колебания были недолгими. Он даже попытался не пялиться на мой дефект. Однако спешу поправить. Я не федеральный агент. Хотя логистика, как правило, слишком сложна для объяснений, зачем меня вызывают на место происшествия, поэтому большую часть времени я придерживаюсь этого предположения.

Технически, Федеральное бюро расследований направило меня сюда. Но как субподрядчик, я не состою на зарплате у правительства. Я криминалист-расследователь на месте преступления в «CrimeTech», одном из ведущих исследовательских центров по преступному поведению и исправительным учреждениям в стране.

И даже там я не числюсь.

В этой компании есть вспомогательное агентство, которое специализируется на более странных случаях. Те, когда большинство детективов и агентов ФБР говорят: «Какого хрена».

Например, такие, как сцена, на которую мы сейчас вторгаемся.

Когда я рассматриваю зрелище, огороженное желтой лентой, чувствую, как настойчивое жужжание покалывает мою кожу, тревожное ощущение роится внутри, как гнездо безжалостных шершней, пытающихся вырваться наружу.

Мои дела — нечто другое.

Темная и жуткая изнанка мира раскрытия преступлений.

Если это не может объяснить следователь или обычный судебный психолог-криминалист, и это настолько тревожно, чтобы вызывает дискомфорт у сотрудников правоохранительных органов, прибегают к помощи моего подразделения для объяснения необъяснимого.

Как специалист по составлению профиля места преступления, я читаю мотивы и подсказки в том, что преступники оставляют после себя. Поведение можно разглядеть не только внутри человека; оно проявляется в отклике его действий, в проявленном насилии.

Когда другие отводят взгляд от мрачной сцены, я смотрю глубже.

По правде говоря, я приехала успокоить людей, чтобы они могли спать по ночам, зная, что их мир такой-же, как прежде.

Однако то, на что я смотрю сейчас, невозможно просто объяснить, навесив ярлык: «сделал психопат или душевнобольной». Мы должны увидеть в этом то ужасное деянии правду.

Иногда злые вещи просто есть.

Детектив Эммонс выдерживает это зрелище минуту, ему приходится отвести взгляд, и черты его лица не в состоянии скрыть отвращения. Но я вижу, что он пытается утаить за этим: страх. Когда большинство представителей закона сталкиваются лицом к лицу с загрязняющим душу злом, они боятся заражения.

Это как ходить по канату над пропастью.

— Это просто… — детектив качает головой, не в силах сформулировать свои мысли. — Боже, чертовски отвратительно, вот что это такое.

Я оглядываю окружение, чувствуя тревожное прикосновение к своей коже. Тонкие волоски у меня на затылке встают дыбом. Поддаваясь этому ощущению, оно поглощает меня целиком, потому что именно по этой причине преступник взял на себя труд инсценировать свои проделки. Он хочет спровоцировать меня.

Роняя сумку в грязь, перевожу взгляд на детектива.

— Я никогда не видела, чтобы боги проделывали подобное.

Эммонс потирает затылок, обдумывая мой комментарий с долей недоверия в глазах.

— Серьезно? Вы видели что-то подобное раньше?

Я не колеблюсь.

— Я многое видела.

Он опускает руку и говорит:

— Тогда я оставлю вас наедине с этим, — проходя мимо, он раздвигает высокие заросли тростника, явно собираясь уходить.

Я смотрю ему вслед и наблюдаю, как высокая трава расступается перед его крупной фигурой. Затем оглядываю место преступления, замечая, как техники помечают улики и делают снимки, вспышки мигают на бледном фоне. Тишина оглушительная.

Вдыхая воздух, пропитанный болотным запахом, я смотрю на сцену.

Да, я многое повидала, но этот факт не преуменьшает ужаса передо мной.

Купа тонких деревьев тянется высоко в сумерки, их ветви голые и искривленные, как когти. Деревья выглядят мертвыми, искалеченными. Как будто они сами являются жертвами.