Шарлиз некоторое время сидела неподалеку от него, выпрямившись и вытянувшись, молча, но затем не сдержалась и робко спросила:

– Можно мне взять какую-нибудь книгу?

Донни поднял на нее удивленный взгляд поверх очков, кивнул и, положив руку на спинку дивана, поманил Шарлиз к себе.

– Когда выберешь, садись рядышком. Я поработаю, если не возражаешь.

– Вовсе нет.

Она выбрала на полке, спрятанной под стеклом, темно-коричневый томик, перетянутый кожей с золотым тиснением: это был Андре Моруа, «Письма незнакомке». Шарлиз присела возле Донни, но он потянулся к ней и тут же обнял за плечи и предложил устроиться поудобнее. Тогда она, поджав под себя ноги, прижалась к нему, положив на предплечье голову, и раскрыла книгу.

– Хороший выбор, – одобрил он и поморщился. – Хотя не люблю французов.

– Почему?

– Какой сицилиец их любит? – резонно сказал он, вскинув брови. Шарлиз рассмеялась.

– А кого любят сицилийцы?

– Это сложный вопрос, – уклончиво ответил Донни и весело рассмеялся.

В уголках его глаз появились глубокие лучистые морщины, глаза, словно пронизанные солнцем, поблескивали, и даже улыбка казалась доброй. Он поцеловал Шарлиз в лоб и вновь углубился в чтение, позволив сделать это и ей.

За книгой она потеряла счет времени. Моруа писал увлекательно и вел рассказ в формате писем к девушке, имени которой не раскрывал, рассуждая о природе любви и брака, о супружестве и изменах. Одно письмо – одно учение. В гостиной быстро темнело. Вскоре Донни потянулся к большой лампе черепахового цвета и включил ее. Он старательно вчитывался в свои бумаги, в толстую их кипу, скрепленную серебристым зажимом сверху, и наконец, вздохнув, сказал Шарлиз:

– Я на минуту, налью себе выпить. Что-нибудь хочешь?

– Нет.

– Хорошо.

Он отложил документы, закрыл папку, встал и, потягиваясь, неторопливо ушел на кухню, там гремя стаканами. Шарлиз покосилась на ту самую кожаную папку, закусив нижнюю губу. Ей было чертовски любопытно все это время подсмотреть в его бумаги, но он держал их таким образом, что она не могла вчитаться в шрифт, чтобы Донни этого не заметил. Единственное, что она видела, – добрую половину их занимали какие-то списки, забитые в узкие, длинные столбцы. Шарлиз поглядела на дверной проем кухни. Донни все еще возился там, она слышала звук перекладываемой посуды. Шарлиз вспомнила слова тех девушек в опере, Кэндис и… как звали вторую… Кристалл?

Не показывай ему все, что можешь показать, и не отдавай все, что можешь отдать.

Шарлиз раскрыла книгу так, что скрипнул корешок, и нарочно отвернулась от бумаг. Нет, она не станет подглядывать в них, как бы тревожно и любопытно ей ни было. Нет, она не нарушит их с Донни доверие. Он хорошо обращался с ней. Он ни разу не обидел ее. Он был с ней всегда внимателен, всегда заботлив, и он не сделал пока что ничего такого, о чем она пожалела бы, – совершенно ничего. Кроме того, он действительно нравился ей, до такой степени, что она уже тяготилась тем, что ее месяц в Чикаго пролетит так быстро. Ей хотелось бы растянуть его, как изысканное удовольствие, потому что нечто подсказывало Шарлиз: когда она вернется обратно, ей будет не хватать не столько этой роскоши, сколько его самого.

– Я все же принес тебе выпить, – сказал он, войдя в комнату, и передал Шарлиз прохладный стакан минеральной воды с лимоном и льдом.

Свой такой же он поставил на столик на салфетку и, облизнув губы, снова сел как прежде. Шарлиз с преогромным удовольствием устроилась снова у него под крылом, веселее уложив на широкое плечо голову, и Донни, взяв папку, застыл на ней взглядом, потому что прекрасно видел в узкое зеркало на кухне, что Шарлиз не подсмотрела.

* * *

Ночью поднялся сильный ветер, пошел холодный дождь, прямой, как стена. Донни был, как любой сицилиец, суеверен, и этого даже не скрывал: что там, все они были суеверны. Он курил под навесом, стоя на террасе, и, полный мыслей о прошлом, прокручивал в памяти тот день, когда Кодиака покрестили в Семью и он прошел положенный обряд. Тогда против окна комнаты, где это случилось, опустился ворон, и Донни без единого смешка со стороны остальных парней встал со своего места и отказался продолжать: на Сицилии такое пристальное внимание птицы было дурной приметой, и Донни не желал сыну такого начала. Но Кодиак лишь рассмеялся. Он сидел за столом, перед ним были серебряный кинжал и пистолет тридцать восьмого калибра, все по закону. Его палец был уже уколот иглой: оставалось только выдавить несколько капель крови.