Донни знал уже тогда, что упрямец Кодиак не встанет из-за стола только потому, что какая-то вшивая птица опустилась на его подоконник. Хоть продолби она это окно клювом, он этого не сделает. Коди был плоть от плоти Донни и собственной упрямой матери; он был американец и не собирался перенимать отцовские убеждения. Донни поджал губы, вернулся к сыну. Все тогда притихли. Все знали, что дурные предзнаменования существуют и их нужно уважать, однако Коди просто усмехнулся – и Донни продолжил крещение.

– Ты не замерз? – Шарлиз подошла к нему со спины и положила ладонь на плечо. Тотчас призраки прошлого развеялись вместе с дымом от сигареты.

Донни был одет только в распущенный шелковый халат и спальные брюки. Непогода разыгралась нешуточная: ветер низко клонил деревья, шелестел кронами, ворочал воды Мичигана вдали. Шарлиз, обняв себя за плечи, запахнулась в джемпер, и Донни ласково отослал ее в спальню. Не хватало еще, чтобы простыла.

– Докурю и приду, – сказал он, думая о том, действительно ли она сердечна с ним или просто хочет такой показаться. Но как узнать? Для этого нужно время.

Всегда и для всего нужно время, которого у него осталось слишком мало. Он угрюмо подошел к краю террасы, положил на деревянные широкие перила руки, стряхнул вниз пепел с сигареты. Расчет простой. Ему пятьдесят; ей двадцать три почти что. Разница между ними велика. Когда ей будет пятьдесят три, ему стукнет восемьдесят – если, конечно, повезет прожить так долго. Что она будет делать с ним, глубоким стариком? Будет ли счастлива? Будет ли любить его так же сильно, как сейчас, пока он молод, пока он может все, на что способен обычный здоровый мужчина, и пока он привлекателен, – если, конечно, она действительно питает к нему те теплые чувства, которые он себе внушил? Может ли он довериться ей? Он так жаждал заполучить ее, и вот она здесь, она его: сегодня он целый день наслаждался ее обществом, а до того – ее телом, ее улыбкой, ее глазами, ее смехом. Он точно знал, чего хотел, и он хотел ее, безраздельно и навсегда рядом с собой. Кроме того, что он босс Пешекане, босс во всем Чикаго – и это первостепенно, – он еще и Донован, Донован Мальяно, владеющий правом на то, чтобы тоже любить.

Теперь в его голове роились другие проблемы. Завтра будет тяжелейший день: он обязан наказать Коди. За суровый проступок и кара суровая; Донни не доставляло удовольствия делать это, но иначе было нельзя, или Кодиак навлечет на них большие беды. Отношения с Цви и еврейской группировкой и так дали трещину; бегство Джо из театра после того, как Донни разделал его на части, точно мясник – говяжью вырезку, было сродни победе, но кто, как не Мальяно, знал, что всегда самые опасные враги – проигравшие. Кроме того, парни Коди могут расслабиться, если подумают, что сыну дона все сойдет с рук. У Пешекане никому ничего не сходило с рук, никогда. Донни был справедлив, но строг, каждый в семье по старой традиции чувствовал себя не так, как ребята из Нью-Йорка, Лос-Анджелеса или Бостона: они ощущали крепкий дух братства, и Донни пытался сплотить этим же братством, ну хотя бы простой человеческой договоренностью, остальные банды между собой, за исключением ирландцев, крепких своими убеждениями. Вражда между ними была так сильна, что никакие умасливания и никакое доброе отношение тут не помогли бы: они к сотрудничеству не стремились.

В такое опасное время, как это, ему нужно окружить себя надежными людьми. Как понять, надежна ли Шарлиз? Он задумчиво затянулся, прищурившись, посмотрел сквозь деревья на серебристую кромку озера. Затем, докурив, потушил сигарету, оставил ее в стеклянной пепельнице дотлевать на дожде, вспыхивая и угасая маленькими искорками, – и вернулся в дом.

Шарлиз мирно дочитывала книгу в кресле, уложив босые ноги на пуф. Когда Донни вошел, она вскочила и исчезла в ванной, а потом быстро вынесла оттуда свежее полотенце.

Посмеиваясь, он стряхнул капли дождя с плеч халата, когда Шарлиз принялась со всем старанием растирать его полотенцем: руки, грудь, шею, лицо, живот. Встав на носочки и поворошив ладонью его короткие волосы, вставшие острыми, влажными колючками, она всмотрелась в лицо: в тяжелых немолодых чертах крылась усталость, точно он обдумывал некое важное дело и был близок к его разрешению. Шарлиз опустила ладони ему на плечи и вздрогнула: кожа была ледяной.

– Ты так заболеешь, – сказала она. Донни усмехнулся, покачал головой, но она продолжила: – Пойдем, пойдем со мной.

Она ушла в ванную, и очень скоро он услышал шум набираемой воды. Он остановился в дверях, наблюдая за Шарлиз; она наливала ванну, хлопоча над тем, чтобы вода не была холодной, и доставала полотенца, попутно разглядывая флаконы с сухой солью, шампунем и гелем после бритья.

– А у тебя есть пена? – спросила она. Донни улыбнулся.

– Я не принимаю ванны. Моюсь в душе.

– Зачем тогда она здесь есть?

Он пожал плечами.

– Когда-то ванны любила принимать моя бывшая жена. У меня на это нет времени.

– Сегодня мы его найдем? – спросила она, подойдя ближе, и пристально посмотрела ему в глаза.

Для того пришлось самой задрать подбородок.

Он не знал, в какую игру она с ним играет, и ему вдруг стало беспокойно. Возможно, потому, что она была искренна, и подспудно он это понимал, но отвык думать, что какая-то женщина может так делать не из желания получить что-то взамен. Они всегда хотели. Деньги, власть, покровительство, защиту. Всегда.