Он разделся, лег в воду, негромко вздохнул и поерзал, устраиваясь удобнее.

– Я сейчас вернусь, – тихо сказала Шарлиз.

Она вышла в комнату, приоткрыв окно и впустив свежего воздуха. Застыв возле кровати, она помедлила, думая о том, что делать дальше. Она знала, что не разденется на его глазах: у нее не хватит на это смелости. Задумчиво потянув за пуговицу джемпера, она сняла его, затем сняла и платье, и белье. Оставив все это на краешке постели аккуратно сложенным, Шарлиз задумчиво коснулась ладонью живота. В глубине ее тела поселилась странная пустота, которую она желала заполнить.

Когда она вернулась к нему нагой, он поднял на нее взгляд и улыбнулся.

– Вообще-то хорошо, что здесь есть такая большая ванна, – невинно сказал он, и Шарлиз расхохоталась. – Интересно, уместимся ли мы вдвоем?

Ей стало немного легче делать то, что она задумала: он все понимал и не стремился смутить ее. Она не ожидала, что с ним будет так легко: никаких вульгарных намеков, никакой пошлости, ничего. Он умел балансировать между тем, что хотел ее, и тем, как выражал это. Было ли это вопросом его опыта или просто деликатной чертой характера, она не знала.

Шарлиз залезла к Донни в воду, он придержал ее за руку и помог сесть между его ног. Комната быстро наполнялась влагой и паром; потянувшись к крану, Шарлиз перекрыла его, наблюдая за тем, как две капли медленно упали в воду, и по ней пошли круги. Вода обступила Шарлиз со всех сторон, покрыла собой; из-за пара легкие словно раскрылись, и стало легче дышать.

– Как часто тебе выпадают такие спокойные дни, как этот? – спросил Донни, обняв ее через грудь и прижав к своей груди.

Копчиком она хорошо чувствовала, что он хочет ее, но старалась не торопить события. Откинув затылок ему на плечо, ответила:

– Я, честно говоря, не вспомню. Давно; наверное, еще когда родители были живы. Хотя о каком спокойствии речь, когда я была еще ребенком? Тогда было просто хорошо. После того случая все осложнилось.

Он помолчал. Затем потянулся за губкой на столе, намочил ее и осторожно отжал воду на плечо Шарлиз, чтобы не замерзла. Она доверчиво прижалась – еще теснее прежнего.

– У тебя больше нет ни одного живого родственника? – Донни читал ее личное дело, но должен был спросить сам.

– К сожалению. Может, и есть какие-то дальние, но я о них не в курсе, а они не стремились приютить меня. Вдобавок мачеха быстро сообразила, куда меня определить. Она задолжала одним людям, скажем так.

– Это она засунула тебя в приют?

Шарлиз рассмеялась. Донни не смог себе признаться, но у него сжалось сердце из-за этого печального, но спокойного смешка. Шарлиз уже давно все поняла, давно со всем смирилась. Поколебавшись, она сказала правду:

– Она не чудовище, Донни. У нее просто не было другого выхода; ее вина, несомненно, в том, что она повадилась ездить с отцом в Неваду, знаешь ли, и не всегда оказывалось слишком везучей, сам понимаешь, в картах…

Он коснулся рукой ее шеи, провел вдоль всего изгиба тыльной стороной ладони. Шарлиз прильнула к этой руке, рассеянно продолжив:

– Я думаю, она постаралась сделать все так, чтобы мы с нею пострадали наименьшим образом. Если бы из нас пришли выбивать долги, что мы делали бы?

Донни пожал плечами.

– Не нужно думать о людях лучше, чем они есть. Твоя мягкость однажды может тебе навредить.

Шарлиз легонько повернулась к нему, вскинув брови.

– О чем ты?

Донни пояснил, откинувшись на спинку ванны и положив одну руку на бортик. Другой же подкреплял свои слова жестами. Шарлиз едва сдержала улыбку. В этот момент он – даже без своего дорогого костюма, а совершенно голым – выглядел как никогда итальянцем.

– Ты слишком склонна к прощению. Не будь чрезмерно добра к людям. Не пускай их всех в свое сердце. Не чувствуй себя обязанной им только потому, что они не уничтожили тебя, хотя могли бы, – если человек не ведет себя как ублюдок, это не значит, что тебе нужно целовать ему руки, понимаешь, о чем я? Долги твоей мачехи – это только ее долги. Ты думаешь: но она не родная тебе, она не обязана к тебе проявлять сострадание. Вы попали в такие обстоятельства вместе, вместе же должны из них выпутываться. Но разве такого желала бы твоя покойная мать? Разве так хотел бы твой отец? Разве так поступают с семьей, даже названой и обретенной?