От его слов у нее заныло сердце. Она болезненно прикрыла веки. Когда открыла глаза снова, он увидел в них слезы. Сколько же лет она хотела услышать это, сколько лет ей втолковывали совершенно обратное те, кто подробностей не знал: люди говорили о том, что мачеха ее поступила невероятно благородно, вдумчиво, лояльно к ней. Определила ее в дорогой платный колледж с большой перспективой! Шарлиз не должна была бороться за место под солнцем или тяжело работать без образования; она ела трижды в день, играла в лякросс, ходила на уроки риторики, пела в хоре, а потом была бы обеспечена работой. «Вы живете лучшую жизнь из возможных, – говорила ректор. – Если бы ваши благодетели были чуть менее добры к вам, вы здесь не оказались бы».

Но всякий там, изгнанный из своей семьи, лишившийся ее, проданный за долги, каждый за свои, понимал, что все это – ложь, красивый фантик, обманка, попытка оправдать свою подлость. Каждый из них ненавидел то место, хотя и понимал, что им там лучше, чем где бы то ни было в сложившихся обстоятельствах.

Где бы то ни было, кроме как дома или на свободе.

Шарлиз чувствовала себя обкраденной. Отец слишком понадеялся на свою молодую жену: он отписал ей все, надеясь, что та сможет стать поддержкой и опорой для Шарлиз до ее совершеннолетия. Вместе они неплохо ладили, когда он был жив. Возможно, так случилось поэтому… Возможно, потому, что отец был, как многие мужчины, слишком самонадеян. Он думал, что будет жить еще очень долго. Буквально – вечность.

– Я скучаю по дому, – наконец сказала она вслух то, что не говорила уже много лет, замкнувшись в себе. Голос ее дрогнул, в нем зазвенели давно подавленные слезы. Донни медленно кивнул. – Мне не хватает тех стен. Моей комнаты. Мне не хватает вида из окна. Нашей кофемашины. Моих книг. Запаха отцовских сигарет в машине. И машины тоже не хватает. Всего. У меня отняли все.

Последнее она сказала так тихо, что он едва расслышал и понял: это было не для него, а для себя. Донни коснулся ее волос и пригладил их ладонью на висках. В груди его было тесно от боли за нее: он уже все решил и сделал пометку в уме, чтобы Витале назавтра же связался с доном из Невады, с которым Донни был в хороших отношениях.

Он обхватил горло Шарлиз под самым подбородком, другую руку положил на выпуклый небольшой живот, мягко поглаживая большим пальцем чашечку пупка. Откинув ее голову дальше на свое плечо, он поцеловал ее в губы, мягко и неторопливо. Затем – в скулу. Ее глаза блестели тем печальным блеском, какой появляется как преддверие слез, которые так и не прольются, и Донни, все для себя решивший, спокойно сказал:

– Успокойся, золотко. Все будет хорошо. Прошлое иногда больно нас бьет, и вернуть то, что оно забирает, невозможно. Пожалуй, единственно верное решение – сделать так, чтобы обеспечить себе будущее, лучшее из возможных.

Шарлиз замерла. В его словах она уловила конкретный намек. Вектор, по которому он проведет ее, только если она будет достаточно умна и благоразумна. Устав быть ничьей, она вздохнула – и вздох этот был наполнен облегчением. Быть нужной тому, кого любишь, – двойная удача.

– Все, что ты потеряла, – обещал он размеренным, как метроном, хладнокровным голосом, – мы вернем.

Он склонился к ее губам снова и накрыл их своими, и Шарлиз коснулась его щеки ладонью, потянувшись навстречу. Она грелась не от горячей воды, а от тепла, исходившего от этого человека. Не оттого, что надеялась на его деньги и связи, потому что разрешила увлечься собой: она чувствовала, что это было больше, чем просто жажда ее тела, больше, чем безразличная любовная история на тридцать дней. Шарлиз поверила именно в тот момент, что Донни вмещает в себя эмоцию к ней куда более сильную, чем эгоистичное желание устроить при себе молодую любовницу.

Они углубились в поцелуй. Шарлиз льнула все теснее. Она хотела быть ближе, еще ближе, чем сейчас, примитивно, со всей горячностью желая, чтобы он заполнил собой пустоту внутри нее – и наконец оказался единым, неделимым целым. И когда Шарлиз развернулась в воде и мягко оседлала его бедра, обняв за шею, он сдерживал ее пыл своей неторопливой силой.

«Она моя, и больше она никуда не уйдет: я этому случиться не дам», – подумал он и наконец расслабился. Шарлиз пропустила его волосы сквозь пальцы и выдохнула, когда прижала его голову к своей груди, а он припал к ней, мягко вбирая в себя то одну, то другую.

«Никуда не уйдет», – повторял он, проскальзывая внутрь нее и видя, как Шарлиз расслабилась, опадая в его руках, и откинулась назад, уверенная, что он поддержит ее – и он мягко поддержал, поглаживая пальцами бархатистую спинку.

«Абсолютно никуда, ведь ей некуда идти, не к кому», – продолжал он, толкнувшись глубже. Она заломила брови, сжала пальцы на его груди, легонько царапнув кожу. От нее это было приятно. Сладко. Дьявольски хорошо. И Донни, отогнав от себя даже мысль о том, что будет завтра, позволил отдаться своей любимой и потерять от нее голову – чтобы провести этот день так и чтобы понять только одно.

Что именно он будет делать с нею дальше.

* * *

Мордовороты Поли стояли по обе стороны, и один из них так врезал Кодиаку в челюсть, что тот едва не упал.

– Какого, мать вашу… – начал он, но второй не дал ему передышки и попытался сбить с ног подсечкой. – Я тебя убью на хрен!