– Тебе придется жить как я или Анжело, если ты останешься здесь, и придется понять, что Донни Мальяно, он… – она запнулась, поискала нужные слова. – Что папа не может принадлежать только тебе. Он отвечает за слишком многих людей. На кону порой стоят людские судьбы, человеческие жизни. Это обратная сторона его состояния и личности, Шарлиз, и с ней нужно считаться.

– Я все понимаю, – смутилась та, грея ладони о тонкие стенки чашки. – Если в этот день я его чем-то отвлекла…

– Не в этом дело! Я хочу тебе сказать только одно: если ты полагаешь, что он к тебе охладел и в твоей судьбе мало заинтересован или отстранен, всегда помни, что это только видимость. И не кори и не терзай себя, просто пережди дни разлуки, как положено, со всем спокойствием.

Шарлиз покраснела до корней волос, не ожидая, что Алессия так быстро ее раскусит. Отведя глаза, она пробормотала:

– Неужели это настолько заметно?

– Я замужем за Анжело, а он тоже Мальяно, – улыбнулась Алессия. – И мне едва исполнилось девятнадцать, когда мы поженились. Поверь, я знаю, что такое страстная любовь – и каково это, когда мужчина не может принадлежать тебе полностью. Но Мальяно – такие люди. Для них дело на первом месте, и они никогда не смешивают его с семьей, стараются не посвящать своих жен в подробности работы. Тебе придется смириться с тем, что они ведут совершенно особенный образ жизни, не публичный, и бывают такие дни, когда они не принадлежат своим семьям и своим женщинам. Рита… – она помедлила, словно не знала, можно ли в самом деле сказать это Шарлиз. Но девушка очень ей нравилась, а кроме того, Алессия чувствовала, что она нравилась и Донни по-особому, так что имела право знать. – Рита не смогла так жить, хотя выросла в этой семье, по ее правилам. Она слишком свободолюбива и решила жить отдельно от отца, подальше от его опеки и влияния. Она хочет влиться в прогрессивное современное общество, – в ее голосе Шарлиз вдруг услышала легкое презрение. – Стать среди всей этой городской элиты своей. Такой же, как они. Конечно, старый сицилийский отец-простак и такой же его простенький итальянский бизнес как-то не сочетаются с ее возвышенным образом художницы и борца за женские права и либеральные политические течения. Ей бы кого помоднее в родственники. Более прогрессивного. Общественно одобренного.

Шарлиз промолчала, взяв печенье: сказанное сильно ее впечатлило. Это Донни Мальяно-то не одобрен обществом? Она видела, как на него смотрят, как перед ним расшаркиваются; это у него-то простенький бизнес? Нет, тут Алессия темнит: он, конечно, действительно кажется простоватым по сравнению с теми, кто хочет пустить дешевую, но эффектную пыль в глаза, и, может быть, Рита взаправду стесняется его, потому что он не отвечает образу, которого она придерживается… но перед Мальяно стелются богачи, и его уважают простые люди. Не может все объясняться так, как рассказывала Алессия. Шарлиз чувствовала это – и чувствовала, что ей что-то недоговаривают, а точнее, говорят только очень, очень маленький процент от всей правды, но так, чтобы она знала, как правильно вести себя в доме Мальяно, и не творила никаких глупостей.

Что-то крутилось в ее голове еще со дня, как они ездили в собор и встретились там со странным евреем с холодной улыбкой, деловым партнером Донни, как тот сказал. Какая-то крошечная нестыковка, деталь, которая не давала покоя. Шарлиз обещала себе не забыть об этом и подумать позже, а пока сделала то, что всегда в таких случаях: просто отложила эти знания в сторону, как конспект, в крошечный деревянный ящик мысленной картотеки.

Вслух же она сказала:

– Значит, мне завтра нужно будет проведать Риту?

– Не уверена, что она пригласит тебя на обед, – улыбнулась Алессия. – Не то чтобы Рита очень рада встрече с нашим семейством. Она старается от нас отпочковаться, но сделать это до конца невозможно, когда твой отец…