Он ласкал их на той же кровати, на которой спал с ней, с Шарлиз? Он целовал их так же, как ее? Они были уже не только его женщинами: они рожали ему детей, а дети – это связь навсегда… Пытаясь справиться с этой волной мыслей, Шарлиз напрягла челюсти, на лбу появилась тонкая поперечная морщинка. Алессия заметила это, понимающе улыбнувшись одними только уголками губ, так, едва заметно.

Сколько-то лет он принадлежал другим женщинам, пока она, Шарлиз, даже не родилась – и когда был молод, влюблялся, и ему разбивали сердце, и он разбивал чужие сердца. А сколько, кроме жен, у него было любовниц – в последние годы и когда он был женат? Таких же, как она? Лучше, чем она?

Шарлиз ни от чего, казалось, стало вдруг мучительно больно, и она, проглотив эту боль, как раскаленный гвоздь, впервые узнала, что мучиться от ревности очень неприятно. «Какая… несусветная глупость», – рассердилась она на себя. Ей нужно взять себя в руки. Опомниться наконец и понять, что она ему никто и прав на Донни Мальяно не имеет совершенно никаких – и пролетят еще две недели, как ей придется вернуться обратно в старую жизнь, потому что жизнь не сказка, и вряд ли он так потеряет голову от любви, что они останутся вместе навсегда. Ей хотелось этого так сильно, и она так сильно смущалась этой наивной мысли, что гнала ее и воображала самую реалистичную. О каких-то других вариантах думать пока рано. Шарлиз была не из тех людей, кто имел привычку делить шкуру неубитого медведя. Она хорошо понимала, что Донни имел право просто выкинуть ее из дома, мыслей и сердца, и особой точкой его заботы и участия будет небрежно брошенное Витале указание, мол, напиши про эту девушку что-нибудь хорошее в письмо: она неплохо развлекла меня в тот месяц, и я вспоминаю об этом с нежностью. Прощай, Шарлиз.

Все это так ярко пронеслось у нее в голове, что она не слышала ни единого слова Алессии. Только когда та коснулась запястья Шарлиз, девушка вздрогнула и подняла на нее испуганный взгляд.

«Боже, – поняла Алессия в тот же миг, – бедняжка совершенно потеряна. Ее снедает столько разных чувств, что страшно подумать, какой ад творится в ее бедной голове!»

– Знаешь, – ласково сказала она, – давай выйдем на террасу, выпьем чаю там, снаружи. Возьми свою чашку и блюдце с крендельками, а я возьму джем…

Очень быстро Алессия организовала чаепитие, и Шарлиз, благодарная ей за это, устроилась в плетеном уютном кресле возле изящного металлического столика, кутаясь в толстую кофту, наброшенную поверх свитера. Алессия, щурясь, пила чай. Ветер развевал парок от чашки в воздухе; на террасе сильно пахло водой – запах этот доносился с Мичигана. Здесь, на улице, Шарлиз было гораздо легче отвлечься на что-то другое. Она ухватилась взглядом за далекий кордон возле высокого каменного забора – и рослую фигуру охранника в костюме, прохаживающегося взад-вперед у ограждения. Он был хорош собой, Шарлиз заметила это даже издали – и вдруг подумала, будет ли сравнивать каждого мужчину с Донни Мальяно и если да, то как долго.

– Рита почти не выезжает никуда из своей студии, – охотно поделилась Алессия. – Вся ее жизнь вращается вокруг собственного дома и района, где она живет. Там очень прилично, кругом сплошь добропорядочные соседи, в высотных домах квартирует чикагская элита: художники, журналисты, писатели, преподаватели, фотографы, молодые бизнесмены… Недалеко от ее квартирки открыли четыре спортзала, большой бассейн, танцевальную студию, выставочный зал с картинами – экспозиция там сменяется, между прочим, дважды в сезон. Я молчу о бесконечных модных ресторанах, кафе и бистро, которых там несчетно.

Шарлиз внимательно слушала, не понимая, к чему ведет Алессия. Та пожала плечами, запахнув жакет на груди:

– Папа ведет совершенно другую жизнь. Он построил свой дом здесь, близ озера, и проживает только в окружении определенной компании самых близких людей, которым доверяет. У него есть свой офис, большой, красивый, солидный кабинет в центре. Но он предпочитает большую часть дел вести из дома. Он слишком важный человек в своей компании и предпочитает не растрачиваться по пустякам… понимаешь?

Шарлиз кивнула, все еще не в состоянии уловить основную мысль Алессии. Та смягчилась: