Фрэнки кивнул. Он не стал напоминать Сарто о том, как дон управился с бандами черных и латиносов, орудовавших на западной части свалки, после чего те отдали семейству Скварчалупи свои территории.

Он не стал говорить и о том, как дон помог вытащить деверя самого Сарто из тюрьмы, когда тот связался с торговлей кое-чем нелегальным в китайском квартале. Фрэнки, в отличие от Сарто Скварчалупи и любого другого мафиози в целом Чикаго, а может, и во всех Штатах, понимал, каким образом дону достался невероятный для босса мафии статус-кво – особенно в свете последних лет, когда эти ублюдки из ФБР упекли в тюрьму не просто рядовых солдат, капитанов и капо, но брали за горло боссов, боссов мафиозных семей в Калифорнии, Нью-Йорке и Сан-Франциско.

И эти самые фэбээровцы, особенно лютовавшие в поимке мафиози в других городах, отчего-то закрывали глаза на дела Пешекане в Чикаго.

Если прежде Фрэнки полагал, что дон нужен был легавым для того, чтобы контролировать город, то спустя годы он понял, что заблуждался.

В обязанности Пешекане входило то, за что не бралась ни одна другая семья.

Кто-то этим брезговал.

Кто-то предпочитал не связываться с государственным аппаратом.

Абсолютно все крупные семьи стремились распространить щупальца своего влияния в самые могущественные системы, от профсоюзов и судов до сенаторов и даже президента…

Однако никто из них не сотрудничал с ними так плотно, как это делали Мальяно.

Разумеется, за это они получали некоторого рода специальные привилегии, недоступные другим. Сам же дон Мальяно обладал властью большей, чем все прочие преступные боссы в восемьдесят девятом году, что злило многих, особенно ньюйоркцев, которые когда-то гнали его отца и едва не уничтожили всех Мальяно на корню. И оттого, что Фрэнки сам был Пешекане и безоговорочно доверял своему боссу, уважая его за одно только неукоснительное следование традициям мафиозной семьи прошлых десятилетий, что гарантировало своеобразное ведение дел – ведение джентльменское, так сказал бы сам Фрэнки, особенно по сравнению с тем, во что превратились другие кланы, отступившиеся от нерушимых принципов омерты, братства и семейственности, – оттого он знал, что без помощи и поддержки Сарто Скварчалупи его дон не потерял бы совершенно ничего. И что это Сарто был обязан дону Мальяно, а никак не наоборот.

Теперь же этот пес пытался выдать все как взаимовыгодное сотрудничество. Мол, столько лет мы с доном работали как ровня. Фрэнки это здорово развеселило, но он сохранил покойное выражение лица и внимательно слушал, что же дальше скажет Скварчалупи. Тот, ободренный молчанием своего собеседника, перешел к делу, поняв, что Фрэнки настроен слушать:

– Сейчас профсоюзы в Чикаго работают с нами не так охотно, как прежде. Да-да, я знаю, что говорю, Фрэнки. Еще год-полтора назад мы могли заколачивать на этой свалке большие деньги, которых хватало и нашей семье, и вашей. Вы нас крышевали, снабжали нужными связями среди чиновников и в профсоюзах – мы исправно платили. Всем было хорошо. Сейчас вырученных денег едва хватает на то, чтобы покрыть собственные расходы.

Фрэнки не отвел взгляд, хотя мог бы сказать Сарто, что тот именно в этом году отстроил себе новехонький дорогущий дом, облагородил часть своей территории и даже – подумать только, какая дурь! – вырыл котлован для бассейна.

«Захотел жить в роскоши? – усмехнулся про себя Фрэнки. – Денег стало слишком мало… или слишком много? Так, что тебе не хочется ими делиться, тем более с нами?»

Несмотря на внешнюю грузность и мягкость, Фрэнки обладал живым и подвижным умом и был дьявольски быстр и проницателен, когда это требовалось, иначе он не служил бы капо у дона Мальяно. Он участливо кивнул Сарто, будто сочувствовал ему, однако сочувствия там не было даже на ноготь мизинца.

– Что ты хочешь этим сказать, Сарто? – недоуменно спросил он, пожимая плечами, будто впрямь ничего не понимал.

Сарто усмехнулся.