– Для меня существуешь только ты; твой отец – просто мешок с деньгами. Меня воротит его обслуживать, так что я даже рада, что все так вышло. Но я подумала… – Она стала осторожнее, ступая на скользкую почву. – Почему бы не избавить тебя от лишнего фактора риска? Да и себя заодно. Ведь, если я не буду работать на него, наши встречи притормозят некоторые… осложнения.

Коди поморщился. Заложил руку за голову, развалившись под тонким покрывалом.

– Это какие? Имеешь в виду деньги? Придется искать нового спонсора, ну конечно.

– Это моя работа, – заметила Камилла. – И конечно, придется. А еще твой отец не будет так доверять мне. На многое сейчас из того, что я делаю, он закрывает глаза; потом уже не станет. И еще, зачем вам в доме кто-то чужой?

– Ты однозначно плохо знаешь моего папашу, – рассмеялся Коди. – Если что засело ему в голову, то его уже никто не переубедит. Бесполезно строить козни, каверзы, соблазнять его. Своего решения он не изменит, да и делать это опасно.

– Я знаю Донни, – с упреком сказала Камилла. – И ни о чем таком даже не думала. Но вот его пассию не знаю совершенно, и что-то подсказывает мне, она совсем неопытна, если судить по тому, что ты мне сказал.

Кодиак с любопытством повернулся на бок. Любуясь на изящное, полное потаенной внутренней силы лицо Камиллы Морган – в глазах ее горел неясный ему огонек, и за это Коди ее и любил, – он спросил:

– Что именно ты задумала?

* * *

Три дня после случившегося Донни казался очень спокоен.

Он запирался у себя в кабинете на весь день и деловые вопросы решал там, не планируя покидать особняк. С Шарлиз ему не было тяжело договориться; он попросил ее некоторое время ночевать в собственной спальне, когда вернулся тем злополучным вечером после разборки с сыном, – не объясняясь и не оправдываясь, и ожидал недовольного лица в ответ.

Без обид и истерик девушка поступила так, как он пожелал, не упрекнув его даже взглядом.

Единственное, что она спросила при той встрече, – все ли с ним хорошо.

Вопрос был задан мягко и заботливо, но не навязчиво; он мог не отвечать подробно, если не хотел. Это был вопрос, заданный тоном человека, которому ты искренне небезразличен. Донни был ей за это благодарен и сказал, что у него наметились проблемы на работе, потому в ближайшие дни он будет много пропадать у себя и, скорее всего, окажется очень занят.

Шарлиз немного погрустнела, и ее печальное лицо растрогало Донни.

– Ну что ты, – мягко сказал он, притянув ее к себе ближе и придержав пальцами за скулы. – Что ты. Это займет не очень много времени. Так, дня три, может быть, четыре.

– Я все понимаю, – смиренно сказала Шарлиз и легла ему в ладонь щекой. – Обещаю, что не потревожу и найду себе занятие.

– Моя славная, – улыбнулся он. – Я попрошу Алессию не оставлять тебя. Ты не заскучаешь, обещаю. А еще весь дом в твоем распоряжении, и если что понадобится или захочешь прокатиться в город, смело обращайся к Витале – он устроит тебе хоть экскурсию, хоть что… было бы твое желание.

По ее глазам он понял: она не станет ни о чем просить Витале – и зауважал ее за это. В Шарлиз была крепка тонкая грань между дозволенным максимумом и чувством собственного достоинства. И было еще в ней что-то, чего Донни никак не мог распознать, раскусить. Это-то его и привлекало. Она вела себя совершенно не так, как в колледже: там Шарлиз казалась запуганной большеглазой выпускницей, здесь вела себя с достоинством молодой женщины, которую не обескуражить богатством, ну почти принцессы – и он с умилением так и прозвал ее про себя, не желая смутить этой ласковой кличкой… кого?

Свою женщину?

Свою возлюбленную?

Свою любовницу?

Свое страстное увлечение?

Он не смог быть честным с собой и назвать вещи своими словами, но в ту последнюю ночь накануне нескольких ночей одиночества и воздержания не отпустил Шарлиз.