Они медленно, долго занимались любовью, едва стих последний закатный свет. Когда все кончилось и девушка уснула, прижавшись к его груди лицом и греясь от тепла его тела, он смотрел в темноту и думал, что будет дальше – с ней, с Кодиаком, с братьями Айела, с Ритой, с ним самим.

В голове его, слишком тяжелой от всех этих мельтешащих мыслей, требующих решения – его решения, – наслаивались друг на друга разные картинки прошлого и будущего. Нежное лицо Шарлиз обращалось в тонкое и холодное лицо Камиллы Морган, волосы Шарлиз выцветали, седели, блекли, пока не становились платиновыми – а потом были все короче и короче… и Донни на пересечении сна и яви видел уже Цви Отто с неприятно ухмыляющимся большим жабьим ртом. Лица плыли, сменялись, как в калейдоскопе, перетекали из одного в другое.

Донни Мальяно, тревожно дернув кадыком, обнял Шарлиз за плечи, притянул к себе и уснул, успокоившись на последней четкой мысли: «По крайней мере, она пока что хочет быть со мной».

Это внушало ему некоторую уверенность в завтрашнем дне, хотя дни эти стремительно сменялись, и очень скоро, понимал Донни, ему нужно будет отпустить девушку.

Или не отпускать вовсе.

* * *

В три дня, в которые Донни был так занят, что выходил из кабинета только на обед – и то не всегда, и был бледен и задумчив, и много курил, и часто просил Алессию принести еду ему и его гостям прямо к рабочему столу – Шарлиз измучилась.

Она честно пыталась найти себе занятие, но мысли ее были мыслями влюбившейся молодой женщины, и она неизменно возвращалась к объекту своего желания, который был к ней так близко. Протяни руку – и он тут.

Но каждый раз, желая хотя бы заговорить с ним, приласкать как-нибудь в редкие встречи за обеденным столом, она одергивала себя. Он же просил не лезть.

Донни выглядел хмурым и тяжело обремененным какими-то своими, непонятными Шарлиз заботами. Он почти даже не смотрел на нее в те дни, не желая отвлекаться, и голова его была занята другим. Он не перекидывался ни с кем из домашних более чем парой слов и постоянно стремился закрыться у себя.

Поток посетителей в его кабинете был неиссякаем. К нему постоянно кто-то приходил, стучался, звонил. В дом заходили свойски, без предупреждения. Часто дверь открывали Анжело или Витале: они хлопотали вокруг Донни и казались тоже чем-то очень озабоченными.

Так, Шарлиз поняла, что такое на самом деле иметь любовника-бизнесмена: порой ты словно насовсем лишаешься его. Она чувствовала себя птицей, запертой в золотой клетке, и была окружена роскошью – но ничего с этим не могла поделать, потому что ничем здесь не распоряжалась и была на птичьих же правах, скромная в своих притязаниях.

Шарлиз первый день провела за чтением, выбираясь то на террасу из своей комнаты, то на лужайку возле дома. Алессия одолжила ей старое клетчатое одеяло, и Шарлиз легла на него, расстелив поверх травы.

В библиотеке Донни она нашла сентиментальный том «Любовные письма великих людей, покорившие мир»: книга казалась совсем нетронутой, и Шарлиз, заинтересовавшись ею, всерьез увлеклась чтением на несколько часов. Сама того не зная, она здорово мешала дону Мальяно работать, поскольку окна его кабинета выходили и на лужайку в том числе, так что он порой нет-нет да глядел на свою милую зазнобу, на ее вздернутые вверх изящные лодыжки в тонких темных чулках, на изгибы тела под длинной юбкой, на запястья, выглядывавшие из-под широких рукавов кашемирового свитера.

Донни впервые за долгие годы, изнывая, захотел оказаться по ту сторону стен, не в цитадели собственного кабинета, где все было нерушимо и неукоснительно выстроено по его собственной линеечке, где все имело строгий порядок и каждая минута была расписана в толстом кожаном блокноте, который старательно вел Витале, следовавший за ним, словно тень, с сочувствием поглядывая на дона. Словно один он, Витале Россо, видел, что на самом деле лежит у хозяина на сердце, однако ничего не говорил.

Донни в этом сочувствии не нуждался.

В первый же день одиночества Алессия сказала Шарлиз за ужином, когда та, понурая, без охоты ковыряла вилкой средиземноморский салат с гребешками:

– Если ты будешь такой кислой, милушка моя, папа не обрадуется: мужчины не любят печальных женщин. Печаль никого не красит, тем более если в общем-то печалиться не о чем.