Эта игра была непонятна молодежи. Мужчины – одному было лет двадцать пять, другому немногим за тридцать – смотрели на Сарто и Фрэнки, не скрывая своих тревог и опасений. Младший нервно дергал ногой под столом. У старшего лицо стало что каменная маска. Со странной легкостью Фрэнк ел и думал, что его не стали – по привычке уже – досматривать на входе, и это хорошо. То ли так убеждены, что застрелят его прежде, чем он выхватит пушку, то ли расслабились. А может, хотят уладить все мирно? В любом случае он уже понимал: денег от Сарто он сегодня не дождется, и дон будет в ярости.

Когда «Гато» съели подчистую, Сарто кашлянул, вытер нос промасленной из-за баклажанов рукой и велел принести две стопки.

– Выпьем немного, – предложил он Фрэнки.

Помощник достал настойку, потянувшись за ней в буфет.

Фрэнки усмехнулся:

– А что, есть повод?

– Разве для выпивки нужен повод? – улыбнулся Сарто.

Его маленькие, заплывшие, но хранившие опасную бритвенную остроту и живость глаза казались двумя черными точками на посеченном временем и невзгодами одутловатом лице. Даже со своей забавной плешивой шевелюрой он не казался смешным. Если так посудить и присмотреться, огромный толстый Сарто был страшен и внушителен, даже грозен. Фрэнки смотрел, как он налил настойки себе, потом ему, и взял стопку, чокнувшись ею с Сарто. Оба опрокинули их. Сарто поморщился, набил рот крупными кусками баклажана.

Фрэнки, не закусив, наблюдал за этим, отчего-то подумав: «Наш дон совершенно не такой, как этот. Совершенно», – и его вдруг коснулось странное удовольствие быть одним из Мальяно. Он мог наблюдать за всеми остальными немного свысока, и это было оправданно.

– Послушай, Фрэнки, – сказал Сарто, снова подлив алкоголя. – У меня к дону есть серьезный разговор, но я хотел бы, чтобы сперва ты донес до него эту весть. И чтобы он немного поразмыслил, а не рубил сгоряча.

– Он никогда не рубит сгоряча, – возразил Фрэнки.

Они выпили еще по стопке. На этот раз Фрэнки тоже съел баклажан.

– Знаю, знаю, – отмахнулся Сарто. – Но я-то в курсе: если он что-то решил, бесполезно его переубеждать. Это не сработает. И знаю, что свои люди всегда могут аккуратно подвести человека к нужному вопросу… как бы сказать… помягче, что ли.

– Это ты к чему клонишь? – спросил Фрэнки, делая вид, что не понимает, о чем тот говорит.

Сарто вытер рот салфеткой, шумно вздохнул, откинулся на спинку стула. Живот его, обтянутый темно-синей рубашкой, выдался вперед, как подушка.

– Времена меняются, – просто начал он, разведя руками, и жестом велел своим выйти.

Фрэнки счел это хорошим знаком. Сарто, может, и не умен, но чутье у него прямо-таки звериное, и он бы не остался с ним наедине, если бы хотел, скажем, убить.

– Было время, мы выживали в Чикаго. Здесь развелось так много банд, что выйти на улицу и словить несколько пуль просто так, ни за что, было обычным делом. Легавые боялись выезжать на патрули и на вызовы. Смертность била все показатели по Штатам, как и преступность. Даже нашим людям, черт возьми, здесь было небезопасно. – Сарто улыбнулся, покачал головой. – Потом каким-то чудом сюда занесло Донни, и при нем все стало гораздо лучше. Я это признаю.

Фрэнк кивнул, холодно глядя на Сарто и ловя каждое его слово. К чему такому он ведет?

– Я много лет был верен дону, – продолжил Сарто. – И ко мне с его стороны никогда не было никаких нареканий. Я всегда исправно приносил ему доход взамен на надежную крышу и мягкую соломку от этих сукиных детей из ФБР, и, видит Бог, я ни разу его не обманул и нигде ни в чем не подвел.

– Это так, – согласился Фрэнки, притом совершенно искренне: Сарто говорил от души и чистую правду.

Кроме того, каким бы дураком он ни был, но он все еще оставался сицилийцем. Для них это многое значило даже в такое темное время, когда честь и доброе слово не стоили и доллара.

– Много лет, с тех самых пор, как Пешекане обосновались в Чикаго – а я помню тот день, когда мы с доном впервые пожали друг другу руки, – наши семьи были партнерами. Это сотрудничество было для нас взаимно выгодным. С тех самых пор мы платили друг другу услугой за услугу.