— Меган Кларк, — говорю я, показывая фотографию темноволосой подростка. — Ей было двадцать, когда она пропала.

Я передаю степлер Зандеру. Он прижимает его к плечу Блэквелла. Механический щелчок эхом раздается в комнате, когда гвоздь пронзает плоть и мышцы, прикрепляя фотографию к телу Блэквелла. Его крик глушится тряпкой, а тело дергается в попытке вырваться из пут.

— Ребекка Торрес, — продолжаю я, выкладывая другую фотографию. — Девятнадцать лет. В последний раз ее видели садящейся в черный автомобиль, зарегистрированный на вашу компанию.

Щелчок. Еще один гвоздь, еще одна фотография, на этот раз в верхнюю часть руки. Тонкие ручейки крови стекают по его коже.

— Дэниел Форрестер, — говорю я, предъявляя фотографию мужчины средних лет. — Осведомитель в вашей медиакомпании, который собирался раскрыть вашу схему шантажа.

Щелчок. На этот раз в грудь Блэквелла, чуть ниже ключицы.

Каждому доказательству, каждому имени, каждой разрушенной жизни степлер выносит приговор. Я не отвожу взгляд от Блэквелла, пока Зандер работает, с каждым гвоздем прикрепляя к его плоти документ, фотографию, улику. Его приглушенные крики постепенно стихают до хныканья, а затем переходят в пустую, побежденную тишину.

Металлический лязг степлера сопровождает каждую новую фотографию, пока торс Блэквелла не превращается в гротескную доску объявлений о его преступлениях. Кровь сочится из десятков ран, в которых металл пронзает плоть, растекаясь багровыми лужицами по его когда — то безупречной рубашке.

Я как раз прикладываю документ с подробностями взяток судье Харрисону, когда голова Блэквелла бессильно падает на грудь, а тело обмякает.

— Черт, — бормочу я, проверяя его пульс. Он есть, но слабый. — Он отключился, а мы еще не закончили.

Зандер бросает степлер и роется в наших припасах, доставая предварительно заполненный шприц.

— Особый привет от Лазло, — говорит он, постукивая по корпусу, чтобы удалить пузырьки воздуха. — Сказал, что он может нам понадобиться.

Он вонзает иглу в грудь Блэквелла и опускает поршень. На мгновение ничего не происходит. Затем тело Блэквелла судорожно вздрагивает, голова запрокидывается, а глаза широко распахиваются с таким вздохом, будто утопающий вынырнул на поверхность.

— С возвращением, — говорю я, наклоняясь так близко, что вижу капельки пота на его лбу и чувствую металлический запах его крови, смешанный с дорогим парфюмом.

Его грудь судорожно вздымается, дыхание прерывистое и хриплое. Адреналин заставляет сердце биться чаще, и свежая кровь хлещет из каждой раны. Багровые ручейки струятся по его торсу, капают на бёдра и образуют лужицу на полу под креслом.

— Не могу позволить тебе скончаться раньше, — говорю я, вынимая кляп из его рта. — Мы еще не закончили.

Глаза Блэквелла мечутся по комнате, зрачки расширены от химической стимуляции.

Я достаю из кармана красную нить и начинаю соединять ею гвозди, создавая паутину на теле Блэквелла. Каждое соединение — это связи между жертвами, между преступлениями, между уликами, на сбор которых у меня ушли годы.

— Все нити сходятся, Ричард, — мой голос звучит твёрже, чем я ожидала. — Каждое преступление, каждая сокрытая правда, каждая смерть — всё ведёт к тебе.

Красные линии образуют на его торсе жутковатую карту, кровь смешивается с цветом нити. Нить связывает подростков — девушек с коррумпированными судьями и бизнес — соперниками, погибшими в «несчастных случаях». Созвездие страданий с Блэквеллом в центре.

Я отступаю на шаг, чтобы оценить свою «доску убийств», прежде чем продолжить.

Из самой папки я достаю полицейский отчёт о смерти моих родителей.

— Детектив Шон Новак, — голос у меня дрожит. — Доктор Кэтрин Новак.

Я беру из рук Зандера степлер, ощущая его вес, его предназначение. Прижимаю его к внутренней стороне бедра Блэквелла — туда, где боль будет невыносимой, но не смертельной.

— Мой отец. Щёлк.

Я перехожу к другому бедру.

— Моя мать. Щёлк.

Глаза Блэквелла закатываются, боль угрожает поглотить его сознание. Зандер сильно бьёт его по лицу.

— Смотри перед собой, Ричард, — говорит он. — Финал ещё не наступил, а ты уже собрался уходить.

Я соединяю эти последние гвозди красной нитью, завершая паутину — «доску убийств», созданную из её творца. Блэквелл повисает в кресле, пригвождённый физическим воплощением своих преступлений, его кожа теперь представляет собой жуткий коллаж из фотографий, документов и крови.

Пора.

Я пытаюсь прицелиться степлером в центр груди Блэквелла, но руки предательски трясутся. Что — то, среднее между яростью и горем, подкатывает к горлу, мешая дышать. Двенадцать лет поисков, расследований, сбора доказательств — всё вело к этому моменту. Но теперь, когда он настал, мое тело отказывается подчиняться.