Комната замирает, пока все обдумывают этот очевидный изъян плана. Моё сердце колотится о рёбра, не от страха перед ползком по вентиляции, а от картины Зандера, запертого в панической комнате. Блэквелла без путей к отступлению. Загнанного в угол. Обнаруженного. Казнённого.

Торн берёт планшет и пролистывает несколько экранов.

— Хотя у нас есть схемы вентиляционной системы и внешние размеры, нам не хватает деталей интерьера. Никаких камер внутри, о которых мы знаем.

— Значит, мы пойдём вслепую, — говорю я, скрещивая руки. — Это не план. Это самоубийство.

💀💀💀

Мои колени горят от трения о металл, пока я ползу по вентиляционной шахте, дюйм за мучительным дюймом. Светодиодный налобный фонарь освещает узкий металлический коридор, протянувшийся вперёд, словно кошмар клаустрофоба, скрещённый с горячечным бредом в жестяной банке.

Мои трицепсы трясутся от усилий. Кто бы мог подумать, что ползание может быть таким изнурительным? Годы, проведённые за письменным столом в погоне за материалами, никак не подготовили меня к этой физической реальности. Каждое движение вперёд требует мышц, о существовании которых я не подозревала, а теперь они вопят в протесте.

Перчатки липнут к потным ладоням, с каждым движением поскрипывая о металл. Моё дыхание становится коротким, поверхностным — никакие йогические практики глубокого дыхания не помогут в этой душащей металлической трубе.

Под тугой чёрной шапкой чешется голова, непокорные пряди пытаются выбиться у шеи. Я заправила каждую волосинку под шапку, пока Зандер наблюдал, его руки были твёрдыми, когда он поправлял её, убеждаясь, что ничто не может выпасть и оставить следы ДНК. Воспоминание о его пальцах, касающихся моей шеи, посылает через меня неуместную волну жара.

— Сосредоточься, — бормочу я, и слово эхом разносится по металлическому туннелю. Шапка теперь кажется слишком тугой, сжимает мой череп с каждым ударом сердца. Но я предпочту дискомфорт, чем риск оставить хоть один волосок, который свяжет меня с тем, что произойдёт в той комнате Блэквелла.

Я заставляю себя продвинуться вперёд ещё на мучительный фут. Мои плечи царапаются о стенки воздуховода с каждым движением. Новая волна клаустрофобии накрывает меня, и я представляю, как воздуховод обрушивается, раздавливая меня внутри. Я умру здесь, погребённая в стенах пентхауса Блэквелла — худшая поэтическая справедливость в мире.

— Говори со мной, Окли, — голос Зандера потрескивает в моём наушнике. — Что ты видишь?

— Пыль. Паутину. Ещё пыль. Уверена, что только что подружилась с пауком, который планирует подписаться на меня в Инстаграме.

— Сосредоточься.

— Я и сосредоточена. Я сосредоточена на том, чтобы не запаниковать в этом металлическом гробу. Сам попробуй проползти по облагороженному воздуховоду с руками, которые кажутся переваренной лапшой, и посмотрим, насколько ты будешь сосредоточен. — Я продвигаюсь вперёд, считая вдохи, чтобы успокоить бешено колотящееся сердце.

Вентиляционное отверстие сужается, и я скольжу вперёд, пока — стоп. Я больше не скольжу. Мои плечи застревают в металлических стенках, словно я пробка в бутылке вина. Паника царапается в горле.

— Эм, Зандер? — Я извиваюсь, пытаясь протолкнуть себя дальше. Моя куртка собирается вокруг подмышек. — Думаю, я застряла.

— Ты не застряла, — его голос доносится через наушник, бесяще спокойный.

Я толкаюсь сильнее, металл впивается в бока.

— Моя профессиональная оценка, как той, что сейчас находится в этой дыре, говорит об обратном.

— Сделай глубокий вдох и полностью выдохни, прежде чем толкаться вперёд.

Я пробую его совет, втягивая тот скудный воздух, что могу, и затем опустошая лёгкие.

— Почему никто не измерил эту чёртову штуку как следует? Клянусь, она сужается. — Я снова напрягаюсь против стенок, мои руки дрожат от усталости. — Вот что бывает, когда таскаешь конфеты в каждом кармане. Надо было брать сахар — free варианты. Клянусь всеми «Сникерсами» в моей квартире, если я выберусь отсюда живой, я больше никогда не буду есть конфеты.

Тихий смех Зандера щекочет мне ухо.

— Это, наверное, самая неправдоподобная вещь, что ты когда — либо говорила.

— Я серьёзно! — Я снова толкаюсь. Небольшая уступка. — Конечно, будет тяжело попрощаться с арахисовыми чашками, но девушка должна делать то, что должна.

— Одни только симптомы ломки были бы тревожны. Я видел, как ты съедаешь целый пакет жевательных мишек за однонаблюдение).

— Не помогает, Роудс. — Я поворачиваю плечи под другим углом и продвигаюсь вперёд ещё на дюйм. — Разве ты не должен говорить ободряющие вещи? Вроде «у тебя отлично получается» или «ещё чуть — чуть»?

— У тебя отлично получается, — говорит он, и я слышу улыбку в его голосе. — Ещё чуть — чуть.

— Умник.

— Я видел, как ты уничтожила два «Кит — Ката» большого размера на завтрак. Твоя приверженность конфетам — самые стабильные отношения в твоей жизни.

Я фыркаю, хотя и не хочу.

— Вторые по стабильности сейчас.