Легкие сжал медный обруч, а радость от встречи испарилась, уступив место удушливой панике. Я постаралась улыбнуться, чтобы обмануть организм – доказать: не происходит ничего страшного. Но улыбка не получилась, и я беспомощно развела руками.

– Мой отец решил, что нам нужно начать новую жизнь. – Лгать Дэни оказалось легче, чем я думала. Чувство вины – искреннее, а слова… просто слова. – Родители выбрали деревню, и мне пришлось переехать с ними, но как только я стала совершеннолетней, то вернулась в Нью-Йорк.

Дэни снова обняла меня. Теперь мы не испытывали ностальгии по светлым временам. Мы оплакивали ту боль, что испытали по воле судьбы.

– Рада была повидаться, – сказала Дэни, когда мы прощались у входа в метро. – Забавно, все, что осталось от нашей истории, – поблекшие граффити…

– …и воспоминания, – закончила я и пошла к лестнице.

– Паттз! – Голос Дэни разрезал тишину. – Никто не смог отговорить Калеба от участия в протесте. Не смей думать, что он умер из-за тебя.

Я застыла. Фактически она права. Я свидетель. Не исполнитель. Не подстрекатель. Но нам всегда кажется, что мы могли бы исправить произошедшее. Я повернулась и сказала:

– Спасибо, Дэни.

Поездка из района, в котором я выросла, была наполнена сожалениями и слезами. Сегодня моя первая сессия, или, другими словами, урок с Джоном. Я испытывала поразительную легкость и свербящее меж ребер предвкушение. Я заслуживала боли. Я ее ждала.

Мне пришлось по памяти искать клуб среди одинаковых неприметных зданий. Без десяти минут пять я стояла у входа в «Эль-Эль» и вспоминала, сколько раз Джон постучал в дверь, чтобы ему открыли. Два раза? Три? Я занесла кулак, но дверь распахнулась.

– Твою милашку, какого хрена тебя не было на работе?!

Я едва не постучала Джону по лбу и застыла с поднятой рукой, наблюдая за излишне, по моему мнению, эмоциональной реакцией. Его ноздри раздувались при частом дыхании, рыжие волосы взлохмачены, а белая рубашка грозилась порваться на груди.

– П… прости, – ответила я, запинаясь. – Уезжала по делам. – Растерянность уступила недовольству. Скрестив руки на груди, я прохладным голосом объяснила: – Приехала на метро, дошла пешком. Ни один таксист не узнал адрес клуба. Зачем драматизировать…

– Драматизировать?! – заорал Голдман. Он потянул меня внутрь, чтобы случайные зеваки не обратили лишнего внимания на нас и на его (не его) драгоценный клуб. – Ты не подходила к телефону. Водитель не увидел тебя у книжного. Ты едва не опоздала. Это я драматизирую?!

Отдернув руку, я стиснула пояс плаща.

В клубе никого не было – даже бармена, – но я все равно не хотела чувствовать на себе чужие взгляды. Посмотрела на взбешенного Джона. Его взгляд – исключение. Мне едва удалось придать голосу ровный тон:

– Клоун, со мной все в порядке.

Он только выругался и манерно помахал в сторону второго этажа.

Джон беспокоился? Почему? Я не подставила его, не опоздала на сессию… Сердце будто пронзила огненная стрела, когда я представила аналогичную ситуацию, где ждала бы его, а он не выходил бы на связь. Джон беспокоился, потому что это я. Ему не все равно.

– Ты прав. Извини. Следовало предупредить.

Голдман дернул плечами, направляясь дальше по коридору.

– Отличный повод наказать тебя, Кошечка.

Я закатила глаза.

– В другой раз предупреждай. – Он остановился у неприметной двери, обитой тканью. – Ясно?

Дождался кивка и открыл дверь.

Когда я шагнула за порог, первым желанием было уйти. Это не для меня. Это комната пыток. Пол и стены, кроме одной – зеркальной, – черные. Полумрак разбавляли темно-фиолетовый неон, похожий на цвет в главном зале, и светильники по углам. В центре находилась кровать с пологом, а вокруг – много девайсов, о которых я бегло прочитала в интернете. На стене Андреевский крест, рядом – крючки, на которых висели разные флоггеры^[34], паддлы^[35], кнуты, палки, наручники, маски. Напротив двери комод со стеклянной дверью, где я заметила вибраторы, цепи, веревки. Другие ящики были скрыты, и я боялась предположить, что находится внутри.

– Твою мать.

– Типичная игровая комната, – отозвался Голдман. От меня не укрылось веселье в его голосе, и я до боли в костяшках стиснула руки в кулаки. Нет, капитуляции он не дождется. – Проходи, Пат. В подвале веселее, но надо же с чего-то начинать.

– Угу, – пробормотала я.

– Раздевайся.

Скинув плащ, я тут же обняла плечи, чтобы скрыть глубокое декольте на платье без бретелек. Но заставила себя опустить руки, чтобы Джон рассмотрел мой наряд. Я надела черное мини-платье из искусственной кожи – нашла на «Ибей». Край платья заканчивался под ягодицами.

– Нормально? – мой голос охрип.

Джон раскраснелся, хотя в комнате работал кондиционер. Я так на него действую? Но развить мысль не успела. Джон вернул на лицо ухмылку, вернее, маску придурка, и спросил: