Пару месяцев назад я перекрасила волосы в темно-красный цвет, чтобы Калеб меньше думал о моем происхождении, и я бы хотела ему помочь. Но чувствую себя такой беспомощной.

Подхожу и обнимаю Калеба. Он вздрагивает, обнимает в ответ, и мое сердце сжимается. Я так его люблю… Когда мы окончим школу, то уедем в Лос-Анджелес – я буду покорять Голливуд, а Калеб станет вторым Бэнкси^[32]. Мы забудем обо всем плохом.

– В субботу шествие против полиции Бруклина. – Калеб нежно переплетает наши пальцы. – Я хочу, чтобы мы пошли. Все наши будут.

«Наши», но я мало с кем знакома. Расизм работает в обе стороны – я чужая для близких Калеба. Но его двоюродная сестра Дэниэла мне нравится. Иногда мы гуляем втроем, и я с интересом слушаю, как зажигалка с афрокосичками рассказывает о своих планах: уехать в Лос-Анджелес и выиграть «Американ Айдол»^[33]. Дэни всего двенадцать. Я немного завидую: и ее родители, и родители Калеба поддерживают безумные мечты, в то время как мой отец только и говорит, что мне нужно помнить о стабильности, а следующим летом обещает устроить меня на практику.

– Мы пойдем? – Калеб целует мои запястья, и я готова последовать за ним куда угодно. – Ты сможешь сделать то, на что не решается твой отец. Рассказать правду.

Отец считает: правда никому не нужна. Люди хотят слышать то, что их успокоит. И я видела по телевизору, как страшны протесты, поэтому мотаю головой:

– Там опасно, а мы несовершеннолетние. На протест придут журналисты из других изданий, они могут…

Калеб меня не слушает.

– Мы войдем в историю, Патти. Только подумай. Ты напишешь статью или сделаешь репортаж: отец будет гордиться тобой и одобрит желание стать актрисой. А я сделаю что-то значимое, покажу пример другим. И вместе, – Калеб целует меня, – мы сделаем мир лучше. Что может случиться? Правда на нашей стороне.

Он рассуждает категорично, не остается в стороне, думает о других. Он уже сделал мир лучше – мой мир. И в тот момент я не думаю, как безрассудны его решения. Я киваю.

Действительно. Что может случиться?

Послышался хлопок – велосипедист наехал передним колесом на пластиковую бутылку. Я вздрогнула, очнувшись от воспоминаний. Столько воды утекло… Я больше не хотела переехать в Лос-Анджелес. Перестала мечтать о Голливуде. После смерти Калеба я поняла, что хочу жить в Нью-Йорке – в городе, в котором была счастлива и любима.

Сквозь низкие кроны деревьев проникали лучи полуденного солнца, в воздухе витал аромат крепкого кофе, а вдали рычали моторы проезжающих машин. Жизнь в Бруклине продолжалась, словно насмехаясь над моими чувствами. Я прогуливалась по улицам и рассматривала граффити: они украшали многие кирпичные дома, – но ни один рисунок и близко не был похож на самобытное творчество Калеба. Глаза увлажнились, и мне пришлось промокнуть их салфеткой, чтобы не размазалась тушь.

Сегодня годовщина смерти моей первой любви. Думала, что пережила потерю, но на смене в магазине едва находилась в сознании – меня тянуло в Бруклин, в прошлое, поэтому я сослалась на плохое самочувствие и отпросилась. Розмари сочувственно кивнула, а меня одолел стыд – неправильно лгать начальнице, но я все равно не смогла бы сосредоточиться на работе. Литература… Книги, как и любое другое искусство, казались мне ложью. Вечная любовь? Счастливый конец? Не всегда и не для всех.

– Паттз!

Обернувшись, я увидела Дэниэлу. Двоюродная сестра Калеба почти не изменилась, только афрокосички стали длиннее, а карие глаза потеряли озорной блеск – она повзрослела. Но вот Дэни широко улыбнулась, и я вспомнила, почему раньше все называли ее «солнышко».

– Реально ты. – Дэни встала напротив и оглядела меня, тоже выискивая изменения. – Молодец, что вернула родной цвет. Всегда говорила: рыжий идет тебе больше. И… – Дэни нахмурилась. – Сестра, ты потеряла пару дюймов роста?

– Чаще ношу кроссовки, – рассмеялась я и притянула Дэни к себе. От нее по-прежнему исходил аромат улицы: жирный фастфуд, краска из баллончика, городская пыль. В носу засвербело, я осознала, что соскучилась: – Рада тебя видеть, Дэни. Ты живешь где-то поблизости?

– Ага. – Ее объятия так же сильны, как и характер. Дэни стиснула мои ребра и отстранилась. – Живу на соседней улице. Воспитываю двух сыновей.

– Ох, – я не смогла скрыть удивления, – поздравляю.

– Ага, – повторила Дэни. – Работаю медсестрой. – Она осмотрелась и воскликнула: – Помнишь, как после учебы мы танцевали на такой же скамейке? Я представляла себя победительницей «Американ Айдол», а ты была звездой моего нового музыкального клипа.

Мы рассмеялись наивным мечтам двух подростков.

– Калеб хлопал нам так, как не хлопал бы ни один стадион, – добавила я шепотом. – Иногда мне не хватает той беззаботности.

– И Калеба?

Я поперхнулась воздухом. Дэни никогда не сглаживала углы. Ее вопрос звучал упреком. Справедливым, заслуженным, но все равно неприятным.

– Почему ты уехала, Пат? Сразу после суда.