– Благодарю за ужин. Что бы ни расстроило тебя сегодня, ты со всем справишься. – Джон опалил горячим дыханием мое ухо, коснулся носом прядей у лица и, вдохнув полной грудью, пощекотал губами мою шею: – Твои духи противозаконны. Сладких снов, Кошечка.

Его пальцы перестали трогать мою спину, но кожа горела. Схватив еще три конвертика, Джон покинул кухню, а я несколько секунд не двигалась и не дышала, а когда сделала глубокий вдох, ноги подкосились. Я упала на стул и убрала волосы со взмокшего лба. Вся проблема в том, Клоун, что я не могу справиться с такой банальной вещью: влечение к тебе.

Патриция Болдуин

Две недели в книжном магазине прошли незаметно. Розмари помогла мне запомнить все стеллажи, и я проконсультировала парочку покупателей. В отличие от «Three Lives & Company», самого популярного книжного на районе, магазинчик Розмари работал как скромное уютное место, где читатели могли уединиться с книгой и оперативно забрать интернет-заказ из крупной книжной сети. Работа непыльная, но и неприбыльная. Вернувшись домой в пятницу, я обнаружила на тумбочке у дивана запечатанный конверт с красивой печатью «G».

Перевернув конверт, увидела подпись: «Кошечке».

Щеки вспыхнули. Мы редко пересекались из-за разных графиков, я почти не думала о своем влечении, и мне было хо-ро-шо. Какого черта Клоун опять придумал?! Я подавила желание смять и выкинуть послание – не любовное же это письмо, в самом деле! Вместо этого развернулась и без стука ворвалась в его спальню.

– Что это?

– Подарок.

Джон сидел в кресле, изучая сегодняшнюю газету. Подняв взгляд, он ничуть не удивился моему вторжению, а его голос не дрогнул.

Я вскипела.

– Мне не нужны подарки от тебя!

– Хей, я думал, мы друзья. – Он кинул газету на столик, встал и направился ко мне. – Это плата за вкусные ужины.

Да, у меня вошло в привычку готовить по вечерам, и так получалось, что Голдман оказывался рядом – мы ели, болтали о всякой ерунде и расходились по комнатам.

– Не обольщайся, Клоун. Я готовила для себя.

Закатив глаза, он сказал:

– Ты злюка, Кошечка! Кто-нибудь говорил, что с тобой трудно? Выпускаешь коготки, шипишь, ожидаешь подвоха…

– Потому что ты устраиваешь мне подвохи! – вскипела в ответ. – Да, у меня тяжелый, взрывной характер. Сюрприз!

Голдман парировал с ледяным спокойствием:

– Пат, я не планирую лезть в твою жизнь и ограничивать твою свободу. Мы не можем быть вместе, и ты это знаешь.

– Знаю, – пробормотала я.

Сердце предательски кольнуло, напоминая о моей неутоленной, фатальной жажде. Как истинный садист, он знал, на что надавить.

– Вот именно, – легко продолжил Голдман. – Либо ты принимаешь мой подарок, либо, извини, мне придется перестать быть джентльменом.

Что он имел в виду? Он накажет меня?..

– Я выставлю тебя за дверь, – пояснил Джон, и от стыда у меня запершило в горле. О чем я думаю?! – Мы закончили? – Он повернулся обратно к креслу, но я схватила его за руку.

– Постой. Ладно. Извини.

Его пальцы теплые, слегка мозолистые и сильные. Мгновение я сжимала его ладонь, но очнулась и отпрянула, словно обожглась. Близость всегда будет ранить меня. Близость с кем-то другим, не с Калебом. Воспоминания о первой любви отдались в грудной клетке глухим отчаянием. Джон прав, мое сердце в безопасности, а физическое влечение пройдет. Куда мне еще деваться, если я не могу получить взаимность.

– Пат… – Джон обернулся. – Кто причинил тебе боль, сладкая?

– Никто. – На роль спасателя он точно не подходит. – Можно мне посмотреть конверт? Или лучше сделать это одной?

– Как пожелаешь. – Его хитрая улыбка мне не понравилась.

Там приглашение на прилюдную порку?

Я подавилась слюной и закашлялась. Нельзя думать о подобном! О такой… мерзости! Чтобы мысли вновь не уплыли в опасном направлении, я надорвала конверт на месте печати и достала две прямоугольные бумажки.

– Это…

Я увидела, что он закусил губу, тщетно скрывая улыбку – теперь не хитрую, а мягкую. Не знай я Джона, сказала бы – нежную. Его темные глаза посветлели до оттенка ореховой скорлупы.

– Да, – согласился. – То, о чем ты подумала.

Я держала два билета на бродвейскую постановку. «Золушка» – спектакль, рекламу которого я увидела по телевизору. Джон… запомнил.

– Я много лет не была в театре.

– Пожалуйста, – ответил Голдман без лишней скромности.

Не могу поверить. Билеты в «Маджестик», в театр на Бродвее, и Джон достал их для меня. Чтобы я… чтобы не забывала, как прекрасно настоящее искусство, а не то, чем я занималась в студии Хогарта.

– Когда-нибудь, – Джон положил ладони мне на плечи, – я приду в театр, чтобы ты посмотрела на меня со сцены.

Лоб покрылся испариной, а в носу засвербело от нахлынувших слез. Его взгляд был таким искренним, что я таяла. Он верил в меня.

Но верить – опасно.

Я отступила на шаг, и секунду его руки обнимали воздух.

– Или ты придешь на спектакль с хорошенькой женой, а я буду уборщицей.

Он закатил глаза.

– Говоришь, как мой отец.