«Сталкер» схватил меня за плечо, перевернул на спину, очутился сверху. Джон! Он выглядел в точности как Джон Голдман! Рыжие волосы, острые скулы… Я вскрикнула и оттолкнула его.

– Снято! – завопил Хогарт.

Не понимая, что происходит, я мотала головой. Это шутка? Джон глумился надо мной? Купил съемку? Он сумасшедший?!

– Переснимаем? – будто сквозь туман прозвучал вопрос ассистентки.

– Нет. Она охрененно сыграла. Я на сто процентов поверил в ее испуг.

Из-за злости и негодования я проигнорировала похвалу – та осела камнем в желудке, а я тыкала пальцем в своего партнера по съемкам:

– Что он тут делает?!

Джон стоял спиной, и Марго поправляла его взлохмаченные волосы. Широкие плечи в белой рубашке, темные брюки… Все как в ту ночь.

– Тебе не нравится, что он рыжий? – спросил Хогарт. – Мне показалось, будет горячо. Вы как пламя…

– Он! Именно он! Почему?!

Скоро у меня начнется истерика. Я и так едва справлялась с происходящим. Кровь барабанила в ушах, голова свинцовая.

– Вы знакомы? – удивился Хогарт.

Джон обернулся, и я поняла, что это не Джон. Они совсем разные. У парня не было щетины на впалых щеках; голубые, а не карие глаза; волосы короче и светлее, а кожа – бледная и с веснушками.

– Простите, – я помассировала виски. – Простите. Все в порядке.

– Точно? – Хогарт и заботился в своей саркастичной манере. Он посмотрел на рыжего парня: – Ты обидел ее? Что-то пошло не так на других съемках? Говори!

– Впервые ее вижу, – возмутился тот. – Она какая-то ненормальная…

– Я нормальная, идиот, – ответила ему сквозь зубы. – Ты сталкер или нытик?

Он сжал руки в кулаки. Поиграл мышцами на крепких бицепсах.

В глазах – огонь. Улыбка напоминала оскал.

– Сейчас узнаешь, – бросил в ответ. – Стерва.

– Вот и разобрались. – Хогарт вернулся в кресло. – Продолжаем, Ник! Время – деньги.

Мгновение я и Ник смотрели друг на друга. «А не предложить ли Хогарту в финале убить сталкера?» Но я не успела ничего сказать, Ник накинулся и прижал меня к матрасу.

Из горла вырвался писк.

– Не дергайся, тебе понравится, – громко, чтобы слова попали на запись, сказал Ник. – Давно наблюдаю за тобой, куколка. Ты плохо себя ведешь. – Он провел носом по моей шее вверх, до подбородка.

О черт, он действительно хороший актер – во мне кипело отвращение. Я прикусила губу и подергала руками – бесполезно, у него мертвая хватка.

Сопротивляться? Что Хогарт говорил про мою героиню? «Будь милой, беззащитной овечкой».

– Пошел ты, неудачник. Без грубой силы никто не дает?

Ник опешил. Я отклонилась от сценария, и его зрачки расширились, а пальцы, сжимавшие мои запястья, дрогнули.

– Вау, девочка! Продолжай! – крикнул Хогарт. – Это красиво!

Я набрала полный рот слюны и плюнула Нику в лицо. Мой плевок красноречиво украсил его щеку. Такой наглости он не стерпел – мне прилетела пощечина. Боль обожгла кожу. Я закрыла глаза.

– Нельзя! Смотри! Смотри на него! – командовал режиссер.

Когда я открыла глаза, Ник ухмылялся. Теперь он держал мои запястья одной рукой, а другой трогал мое белье и задирал платье. Тугой корсет сдавливал грудь, но я не позволю раздеть меня быстро. Пусть помучается.

Адреналин кипел в венах. Я давно не чувствовала себя такой живой, а его образ… как бы ни пыталась отгонять мысли о Джоне Голдмане, они проникали в голову, подменяя образы.

– Включите музыку!

По приказу режиссера из колонок зазвучала песня^[13] с агрессивными битами. Сначала играла женская партия. Будто придавая мне сил, она позволила отвоевать минуту славы. Показать, какими сильными могут быть женщины. Я боролась со своим сталкером. Кусала его, пинала, вырывалась. Но когда в песню вступил мужской вокал, я поняла, что мое время истекло.

– «Твое тело – мое. – Ткань платья рвалась под его умелыми пальцами. – Твое сердце – мое. – Я едва справлялась с дыханием. – Твой разум – мой. – Кровь на языке – я прикусила губу. – Твоя душа – моя…»^[14]

Он отодвинул край нижнего белья, и я застонала. Мне не нравилось ничего из происходящего. Верно? Черт побери… Но я подалась навстречу его руке, меня охватило возбуждение. Заметив, что я больше не сражаюсь, он освободил мои запястья, и я запустила ладонь в его волосы. Непослушные рыжие пряди.

– «Твое тело – мое, – повторял вокалист снова и снова, и мой партнер вторил вместе с ним, – твое сердце… твой разум… твоя душа… все мое…»

Съемки были бутафорией. Ненастоящей жизнью. И секс должен быть ненастоящим. Имитацией. Но я не переставала извиваться – не чтобы освободиться, а чтобы он двигался быстрее.

– Пожалуйста…

– Ты на самом деле похотливая сучка, – упивался моей капитуляцией. Не по сценарию. По необходимости.

Он расстегнул ширинку и вошел на всю длину. Впереди нас ждали минуты… нет, часы съемок, когда мы испробуем все возможные ракурсы и позы. Но сейчас я забыла, что нахожусь в студии.