И забыла обо всем, когда оказалась внутри театра. В фойе царил легкий хаос. Мужчины в элегантных костюмах обменивались рукопожатиями и несли из буфета стаканы с попкорном, а также стеклянные бутылки кока-колы – на мой взгляд, было кощунством есть во время просмотра театральных постановок, но для большинства поход в театр не отличался от сеанса в кинотеатре. Я отвернулась, чтобы сосредоточиться на женской половине гостей: дамы в вечерних платьях поправляли прически и подкрашивали губы. Я поймала свое отражение в одном из зеркал и стыдливо отвернулась. Нет, я недостаточно хороша для Бродвея.

– Ты прекрасна.

– Не нужно льстить мне, Клоун.

И читать мысли.

– Просто факт, – он пожал плечами. Его способность отбивать самые колкие мои удары изумляла. Ни у кого не было столько терпения. Мама часто говорила, что я невыносимо вспыльчивая.

Мама…

– Ты ходила сюда с родителями? – спросил Джон, будто опять прочитал мои мысли.

– Отцу давали бесплатные билеты – его друг был театральным критиком. – Воспоминания вереницей пронеслись в памяти. – Мама надевала самые красивые платья, а папа ругался на цены в буфете и скупал все программки. Он ненавидел кино, но театр ему нравился, – те времена словно другая жизнь.

– А тебе? – Джон внимательно меня слушал. – Кино или театр?

– Кино, – ответила уверенно. – В детстве я играла в драмкружке, и мне хватило. – Я не стала говорить, что режиссеры Киноакадемии убили во мне всякое желание мечтать о театре, и с благодарностью улыбнулась: – Но сейчас я рада быть здесь. Очень рада.

Джон кивнул и подал мне руку перед ступеньками, ведущими на второй этаж. Я сделала вид, что не заметила его жеста. Зря. Ступеньки более скользкие, чем я помнила, и мой каблук поехал. Я бы обязательно упала, если бы Джон не подхватил меня под локоть. Его парфюм проник мне в ноздри, вскружил голову. Но я быстро взобралась наверх и отпрянула от своего спасителя.

– Спасибо.

– Не за что. Я предвидел. – Самодовольная улыбка бесила и одновременно ускоряла пульс. Нет. Театр и воспоминания о детстве – вот из-за чего сердце билось чаще.

Капельдинер проверил билеты на входе в зал, и до бельэтажа мы шли молча. Не знаю, о чем думал Джон, а мне вспомнился последний поход в театр: тогда мы с родителями сидели в том же ярусе и смотрели «Призрак Оперы». Опустившись в мягкое кресло, я отмахнулась от фантомов. Джон сел рядом, сохраняя дистанцию, но, заметив, как дрожат мои пальцы, переплел их со своими. В его действиях не было романтичного, а тем более сексуального подтекста, только поддержка, и я крепко стиснула его руку.

Занавес поднялся, на сцену направили софиты, а я погрузилась в волшебство спектакля. Когда Золушка поехала на бал, я всхлипнула. Но антракт наступил слишком быстро.

– Можно я куплю колу? – тихо спросил Джон.

– Тебе двенадцать? – огрызнулась я, украдкой утирая слезы.

– Подумал, что ты не одобряешь еду и напитки в театре.

Я удивленно на него посмотрела. Откуда он узнал?

– Если бы в твоих глазах были лазеры, ты бы убила половину зрителей в зале. Так можно колу? Я хочу пить.

Рассмеявшись, я кивнула.

– Идем вместе.

В фойе Джон оперся спиной о колонну и жадно выпил половину бутылки. Протянул мне, но я отказалась.

– Спасибо.

– Ты часто меня благодаришь, я ведь могу привыкнуть.

– Извини. Не могу остановиться, слишком впечатлена.

– Брось, – перебил он. Его губы тронула улыбка. – Я делаю все это только для того, чтобы узнать твои тайны, – отшутился Голдман.

Я фыркнула и отвернулась. В своем репертуаре. Гасит в себе хорошее. Не позволяет увидеть. Оценить. Почему?

Мы простояли в молчании весь антракт. Джон пил колу, а я изучала людей вокруг. Подпитывалась энергетикой театра, вспоминала свои наивные, подростковые мечты.

Уже в зале, в последние минуты перед началом второго акта, я спросила:

– Ты когда-нибудь сомневался в своих решениях?

– Каждый день, – отозвался Джон, глядя на сцену. Его желваки напряглись. – Но иного выбора нет. Остается идти вперед.

– Легко сказать, – пробубнила я, зажав в кулак ткань платья. – «Иди за мечтой, пытайся, старайся, и все получится». Где гарантии?

Джон повернулся и пригвоздил меня к креслу спокойным тоном:

– Нет никаких гарантий. Проще сдаться. Но ты не из тех, кто сдается. Верно, Кошечка?

Его слова эхом отдавались в моей голове и звучали весь второй акт, пока Золушка боролась за свое счастье. Вдруг Джон прав? Вдруг не все потеряно? Я почувствовала тепло в груди. Только я знаю, на что способна. Нужно завершить план: дать родителям свободу от прошлого, от Луксона. И я снова буду пробиваться на сцену, потому что актерство – мой воздух. Не сейчас, не завтра и даже не через неделю, но я буду играть в кино, а возможно, и в спектаклях на Бродвее. Когда-нибудь я добьюсь своих целей.

А сейчас я позволю себе насладиться вечером в компании человека, который, возможно, становится мне дорог.

Опустился занавес, зааплодировали зрители. Я вскочила вместе со всеми. Ладони жгло, но я продолжала хлопать. Слезы застилали глаза, и я забыла, что нахожусь в людном месте. Во мне смешались разные чувства: восторг от увиденного, грусть от собственного провала, а также огромная, согревающая благодарность к Джону.

– Удивительно, – прошептала я. Голос охрип от эмоций, звучал сдавленно, но я хотела, чтобы Джон знал – он не зря привел меня сегодня в «Маджестик». – Это было удивительно, – повторила я.