Пат закрылась в своей комнате, чтобы дочитать книгу про скелета… простите, сталкера, – как она поправила меня, когда я спросил: интересно читать про черепушки? Но скелетов в сюжете не оказалось. «В чем смысл добавлять череп на обложку?» – задал я закономерный вопрос. Пат рассмеялась и захлопнула дверь. Ладно, я готов задавать тысячи глупых вопросов, лишь бы она улыбалась и забыла о своих проблемах.

Ужин я решил приготовить сам. До переезда в Америку я не брал сковородку в руки, но в Нью-Йорке жизнь с двумя студентами вынудила меня научиться готовить, а работа официантом в итальянском ресторане помогла освоить пару вкусных рецептов. Спагетти с фрикадельками – идеальный выбор для ужина при свечах, это всем известно со времен мультфильма «Леди и Бродяга». Поэтому я сходил в магазин, а когда вернулся, то включил оперу, вооружился кухонной утварью и приступил к путешествию по чертогам памяти.

Ровно в семь вечера я пригласил Патрицию в импровизированный ресторан. Кусочек Италии в огромном Нью-Йорке – у нас дома.

– Ого! – выдохнула Кошечка, переступив порог.

«Ого», – я мысленно синхронизировался с Пат, оценив ее наряд. Она выбрала платье цвета жидкого золота и надела ту самую цепочку. Я не стал спрашивать, был ли это намек на БДСМ-отношения, но не скрою, что сердце пропустило удар. Волосы она заплела в свободную косу, и несколько прядей выбились из прически, обрамляя ее лицо.

Наверное, мне следовало тоже выбрать что-то более нарядное, чем брюки и хлопковую синюю рубашку.

На кухне витал аромат специй, томатного соуса и свежей зелени. Стол был накрыт скатертью в красно-белую клетку, а на нем – бутылка красного вина, бокалы, тарелки с едой и три свечи в подсвечнике. Пат замерла. Ее щеки порозовели, словно она вспомнила, что можно сделать с податливым воском. Но сегодня огонь служил для другой цели: создать романтичную атмосферу.

– Спагетти! Как в мультфильме «Леди и Бродяга»! – воскликнула Патриция, когда мы сели на стулья. – Только в нашем случае я – Бродяга, а ты – богатая Леди, – пошутила она и наколола на вилку фрикадельку. – Вкусно, – прокомментировала, и я выдохнул.

– Раз ты не отравилась, можно приступать.

Я ловко увернулся от полетевшей в меня салфетки и налил вино в бокалы.

– Что планируешь делать? – спросил я осторожно. – Испытать удачу в другом театре?

– Ни за что в жизни, – она скривилась. – Теперь я ненавижу сцену. Не знаю… – Пат накрутила спагетти на вилку, размышляя. – Перееду в Лос-Анджелес. Вот где обитают звезды. А Бродвей… пусть идет к черту. На хрен этот Нью-Йорк. Согласен? – она подняла бокал.

Я не поднял свой.

– Что-то не так, Джон?

«Что-то не так?» Слабо сказано.

– Мне начал нравиться этот город.

– Чем? – Пат рассмеялась. – Как ты его называл, – пощелкала пальцами. – Огрызок! Нет?

– Нет. В Нью-Йорке я встретил тебя.

Мои слова разрушили легкость момента.

– Ты серьезно? – Она поставила нетронутый бокал на стол. – Веришь, что мы сможем выйти за рамки договора? И будем… – закончила шепотом, – обычной парой?

– Просто эмоции, Пат.

– Не повторяй мои слова!

– Я повторяю свои слова, сказанные тебе после сабспейса. То состояние невозможно контролировать – оно накрывает, как тайфун. С эмоциями, а тем более с чувствами – все абсолютно так же. Мне мало быть твоим партнером по Теме. Думаю, тебе тоже этого мало. Я… – губы пересохли, я смочил их вином, – я влюблен в тебя, Патриция Болдуин.

Несколько секунд только город шумел за окном. Чего бы Патриция ни боялась, это не имело смысла. Я помогу ей справиться с любыми страхами.

– Мне не нужно ответное признание. Все и так понятно.

– Самодовольный Клоун, – бросила Пат с нервным смехом.

Клоун? Да. Или мужчина, что узнал ее лучше, чем она знала себя.

Я встал и включил музыку. Заиграла песня Dom Fera – «Breathe». Огонь свечей бликовал на посуде и отражался маленькими звездами в глазах Пат. Я кружил Кошечку в танце. Ее горячее дыхание становилось медленнее, спокойнее. Она доверяла мне.

Вот я и признался в чувствах. Любовь – красивые слова, но еще и обдуманные решения. Быть с Патрицией Болдуин – мой лучший выбор.

«Джон, я отдаю тебе наследство не потому, что ты выполнил условия, а потому, что был верен себе. Занимайся тем, что любишь, и будь с теми, кто тебе дорог, а также распорядись деньгами с умом, я знаю, ты справишься. Моя прихоть о твоей невесте, была предлогом увидеть тебя, Джон. И будь счастлив, мой сын. Не по крови, но единственный, любимый и достойный. Прости меня.

Джозеф Голдман»

В горле образовался ком, а легкие защемило. Я трижды перечитал письмо – срочное, из Лондона. В уголках темнели кляксы, почерк неровный. Но главное – суть. Отец признал меня как равного себе. Продолжением своего рода. Это не было снисходительное «сынок» или официальное «сын» в кругу других людей. Он написал эти слова для меня.

Я открыл электронную почту.

«Прими мои соболезнования, Джон. Твой отец скончался вчера ночью. Он просил отправить за него письмо и не читать содержание. Надеюсь, там именно то, что ты хотел услышать. На связи.

Гаррет»