Расстегнув ширинку, взяла член и несильно сжала. Плоть запульсировала. Джон пропустил сквозь стиснутые зубы воздух, положил ладонь мне на затылок и пальцами зарылся в мои волосы. Я послушно взяла член в рот. Джон напряг руку на моем затылке, задавая темп. Я давилась от его размера, вбирая глубоко, но остановилась, только когда у него закатились глаза, вырвался рык, а теплая сперма ударила мне в горло.

– Ты готова? – спросил Джон, застегивая запонки. Он сочувственно сдвинул брови, заметив, как я шиплю от боли, натягивая водолазку и джинсы. – Прости, милая. Пару дней придется носить закрытую одежду.

Я подошла и обняла его.

– Рядом с тобой, Джокер, я готова ко всему.

В Гринвич-Виллидж находился один из лучших французских ресторанов Нью-Йорка. Внешне он напоминал камерный бар с винной картой, а блюда, судя по отзывам, бесподобно вкусные. Я поглядывала на ресторан каждый раз, когда мы проходили мимо, а сейчас испытывала благодарность за то, что Голдман пригласил меня на обед именно сюда. Но восторг быстро утих. Я заказала филе-миньон, и кусок не лез в горло.

Джон погладил меня по колену – он сидел справа, в элегантном белом костюме. Слева расположились Астрид и Дерек. Подруга послала мне теплую улыбку. Почему я скрывала правду? Привыкла не делиться тайнами. Но Астрид всегда была и будет на моей стороне. Камень в груди покрылся трещинами, но только до момента, пока не пришли родители. Они сидели напротив и медленно склеивали камень внутри меня своим молчанием.

– Я… – Голос дрогнул. – Я не хотела вас разочаровать, расстроить или унизить. Но мне казалось, что я все делаю правильно. Ради вас.

– Ради нас?! – Папа оттянул воротник рубашки и посмотрел на маму. – Нэнси?

Мама вздрогнула и смяла салфетку. Она всегда была на моей стороне, когда замечала мое присутствие в круговороте работы и мыльных опер, поэтому сейчас ее молчание ранило так же сильно, как и злость отца.

Я потерла руки, перекрыв болью после сессии боль душевную, и ровно добавила:

– Да. Ради вас. Чтобы вы могли жить как раньше. Я планировала вернуть вам все, что вы потеряли по моей вине. Мне жаль, что мой путь получился… таким.

Папа осуждающе покачал головой. Его лоб блестел от пота, на переносице залегла глубокая складка, и мои глаза вновь наполнились слезами. Я устала плакать, но не знала, что еще сказать.

– Мы не этому тебя учили, – выплюнул отец.

Джон вскочил, с лязгом отодвинув стул. Другие посетители обернулись, Астрид ойкнула, а Дерек поставил кулаки на стол. Мои родители удивленно приоткрыли рты.

– Я-то считал, что мне не повезло с семьей! – воскликнул Голдман. Его голос звучал с надрывом, а широкие плечи напряглись. – Патриция сполна заплатила. Она делала все ради вас! Неужели этого мало, чтобы ее понять?

– Она взрослый человек… – пробубнил отец. Впервые я видела, чтобы он стушевался и не смог найти слов.

– Верно, и вы не имеете права ее осуждать! – воскликнул Джон. – Вам следует гордиться дочерью. Она столько вытерпела… стольким пожертвовала и собиралась пожертвовать в будущем. Только чтобы вы, – указал на отца, – вы были счастливы. Я… – Джон осекся. В его легких закончился воздух, он шумно вздохнул и смягчился: – Я горжусь Патрицией. Восхищаюсь, преклоняюсь перед ней и верю, что она станет великой актрисой или кем угодно. Она достойна всего, чего пожелает, и вы полные идиоты, если этого не видите!

Все взгляды были прикованы к Джону. Он, в своей театральной манере, поклонился и залпом выпил стакан воды. Тишина в зале была осязаемой. Я обняла себя, и Астрид мягко погладила мою руку.

– Кхм, – Джон сел на место. – Спасибо за внимание.

Я закрыла голову руками и вновь сосредоточилась на физической боли. Мне хотелось вернуться в подвал. Ничего хорошего после такого перформанса быть не могло. Папа сидел красный, а мама – бледная.

– Извините…

– Нет, Пат, – перебил отец, и я приготовилась получить очередной нож в сердце. Папа сейчас кинет салфетку и уйдет – навсегда. Он вдруг грустно улыбнулся: – Пора нам извиниться. Мой поступок отвратителен, и мне не следовало решать за тебя. Страх затуманил мне рассудок.

– Что? – прошептала я.

– Ты бы не села в тюрьму. Отделалась штрафом, исправительными работами, отметкой в личном деле, – папа затеребил рукав. – Но вот я… я бы потерял все.

– Ты и так потерял все! – взорвалась я, ничего не понимая. Посмотрела на маму: – О чем он говорит?!

Отец ответил сам:

– Патриция, честное имя важнее денег. Ты можешь купить нам хоть целый остров, но это не вернет мое положение в обществе. Я потерял карьеру, и это был мой выбор. Прости меня.

Папа опустил плечи, словно он устал нести эту ношу, и я впервые увидела его уязвимым.

Мама протянула руку через стол и погладила меня по запястью.

– Мы не идеальны, Патти, – сказала она, и ее голос звенел искренностью. – Но мы думали, что защищаем тебя. Прости.

Что было бы, если бы родители позволили мне ответить за свои поступки? Если бы я помнила все, что произошло, без прикрас? Не ступила бы я на путь саморазрушения? Или чувство вины за смерть невинного человека все равно изменило бы меня? Я не знала. Возможно, в Нью-Йорке было бы труднее справиться со случившимся. Всем нам.