Отойдя подальше, я вернулся на истертую тропинку и посмотрел на то место, где исчезла Дева. Улыбаясь, я, тихонько насвистывая, направился обратно к Цитадели.

ПРИЗРАКИ

Опустившись в горячую воду ванны, я задумался о том, как бы мне принять душ, но поскольку атлантийская инфраструктура была, по-видимому, единственным, что не украли Вознесенные, мне пришлось довольствоваться тем, что есть.

Вот только я не мог даже вытянуть свои чертовы ноги.

Ругаясь про себя, я схватил с табуретки мыло и принялся натирать им волосы и кожу. Большую часть крови я уже смыл, так как не был настроен впитывать то, что осталось от вампира на моей коже.

Мысли блуждали, пока на поверхности воды по бедра собиралась вода, и я вспоминал новости Эмиля об Аластире и моих родителях. Зная Эмиля, он уже был на пути из города вместе с Арденом. Он выполнит мою просьбу, отсрочив неизбежность того, что Аластир узнает о том, что я затеял.

То, что я вскоре сделаю.

Согнув колени, я откинулся назад и положил голову на медный обод. Глаза закрылись, мысли устремились к Деве — не к тому, что я планировал сделать, а к тому, что произошло всего несколько часов назад. Не самое лучшее решение, так как член запульсировал, утолщаясь.

Я напрягся, думая о Деве.

— Боги, — пробормотал я, и грубый смех покинул меня, когда я провел рукой по лбу.

Месяц назад мне бы и в голову не пришло. Это было невозможно, и это не имело никакого отношения ни к бесформенным белым платьям, в которых я ее видел, ни к тому факту, что я понятия не имел, как она выглядит на самом деле. Дело было в том, какой она была. Девственная, нетронутая дева, и ничто в соблазнении или связи с настоящей Девой мне не нравилось. И не потому, что у нее не было опыта. На это мне было глубоко наплевать. Удовольствию можно научиться. Дело было в ценности, которую придавали подобным вещам. Мысль о том, что все ее существо связано с девственностью. Это не позволяло мне даже смотреть на нее с такой точки зрения.

Это было то, что она символизировала.

Вознесенную.

Я полагал, что она полностью согласна с той ролью, которую играет. Мне следовало бы знать лучше, чем предполагать что-либо, потому что я явно ошибался.

Мои глаза распахнулись, превратившись в тонкие щели. Мне стало интересно, в чем еще я мог ошибаться, когда дело касалось ее. Например, что она знала о Вознесенных. Или что она на самом деле думает о том, как живет.

Я покачал головой, не желая думать ни о чем подобном, потому что это ни к чему хорошему не приводило. Так же, как и мысли о том, как она ощущалась подо мной, мягкая и теплая, ни к чему хорошему не приводили. Однако мой член не был с этим согласен. Он был полностью согласен с моими мыслями и воспоминаниями, твердел, быстро наливался и был чертовски чувствителен, когда его кончик вынырнул из воды.

— Черт, — пробормотал я, проводя ладонью по лицу, а пальцами другой руки упираясь в медный борт ванны.

Моя рука оторвалась от лица и опустилась под воду. Вспомнив о том, как инстинктивно и жадно она отреагировала на мое прикосновение, я схватился за основание эрекции. Дыхание было слишком поверхностным. Она казалась настолько потрясенной перспективой просить о чем-то и получать это, как будто это никогда не приходило в ее голову. Как будто это никогда не было возможно. Очевидно, это было не так, потому что она не знала, о чем просить. Она не знала, как выразить словами то, чего жаждало ее тело.

Но она задрожала в предвкушении, когда я расстегнул ее плащ. В мыслях я все еще видел, как резко вздымается и напрягается ее грудь, обнажая смуглую кожу, как сквозь тонкую ткань платья отчетливо проступают розовые кончики грудей. Никогда бы за тысячу лет я не подумал, что у Девы такая великолепная грудь, мягкие, сильные бедра и острый как лезвие язык.

Во мне снова запульсировало желание. Боги, чего бы я только не отдал, чтобы оказаться между этими бедрами. Даже больше, чем за душ, потому что на вкус она была такой же сладкой, как и на запах.

Если бы нас не прервали, я бы показал ей это, если бы мне позволили. Я застонал, подумав о том, как бы я попробовал ее на вкус, глотнул бы из нее — не ее крови, а влаги, которая, как я знал, собиралась между этими пышными бедрами.

Мне следовало бы найти другой способ удовлетворить свою потребность, либо с помощью насилия, либо с помощью другого человека — таких желающих в Масадонии найти было легко. Но ни то, ни другое не привлекало меня, когда я ласкал себя.

Оставаться с воспоминаниями было легче. Те минуты в комнате, когда я не был Хоуком Флинном. Когда все во мне не было ложью, а я не стал призраком тьмы и безумия, воплощенным в реальность. Когда я жил только моментом, а не прошлым или будущим. И, боги, я не существовал в настоящем — меня это не интересовало уже… долбанные десятилетия.

Я бы сошел с ума, если бы захотел оставить это.