Я был бы безумцем, если бы не осознавал опасность того, что я останусь.

Но рука все равно сжималась, а мыслям не требовалось особых усилий, чтобы вернуться в ту комнату и представить себя там. Чтобы вызвать в памяти ее образ: ягодные губы приоткрыты, зеленые глаза горят желанием, а мой рот сомкнулся на кончике ее груди, шелк которой превратился в восхитительную преграду.

Моя голова снова откинулась назад, а рука запульсировала. Я готов был поклясться, что слышу ее голос — этот удивительный, резкий звук, который возбуждал не меньше, чем ее мягкие изгибы. Как она схватила кинжал из кровавого камня и выдернула лезвие из матраса. Она обращалась с ним так, словно умела это делать, и это было еще одним сюрпризом, который должен был бы насторожить, но произвел совершенно противоположный эффект.

Это тугое, скручивающее ощущение возникло из ниоткуда и сильно ударило меня, вихрем пронеслось по позвоночнику. Мои бедра взметнулись вверх, разбрызгивая воду на каменный пол. Я стиснул зубы и кончил, возбуждение накатило волной, перехватив дыхание от удовольствия.

Глубоко дыша, я лежал, сердце медленно успокаивалось. Черт, я не кончал так быстро и сильно уже… Блять, если бы я мог вспомнить.

Открыв глаза, я уставился в тускло-белый потолок, тело было слишком вялым, чтобы даже попытаться выбраться из ванны. Разрядка ослабила напряжение в мышцах и успокоила мой разум.

Впрочем, это было временно.

Не иначе, как тепло другого человека доставляло мне удовольствие. Потому что мои мысли уже разгорались, возвращаясь к одному и тому же дерьму. Именно это происходило, когда я пытался заснуть. Почему я часами лежал в постели и делал то же самое, что и сейчас: смотрел в проклятый потолок, как будто он мог ответить на то, что я не мог.

Но это не мешало мне пытаться вспомнить, когда в последний раз разрядка не была механической. Просто тело хотело, чтобы с ним покончили, когда в этом возникнет необходимость. Когда в последний раз это не было похоже на что-то большее, чем простое снятие напряжения? Слишком быстрая разрядка? Это было до того, как я так глупо решил, что смогу в одиночку покончить с угрозой Кровавой Короны, и меня схватили? Было ли это, когда я был с ней — с Ши? Моя рука в воде уперлась в бедро.

Я не хотел, чтобы это было правдой, пока я копался в своих воспоминаниях. Для атлантийцев и вольвенов секс был одновременно и ничем, и всем. Интимная близость с другим человеком — это то, что нужно праздновать. Удовольствие доставляла не столько сама разрядка, сколько близость.

Но пока Вознесенные держали меня, все стало совсем не так, правда? Взять то, что было выражением взаимного вожделения, а иногда и ласки, или даже любви, и превратить это в акт, которого следует бояться. Я не был уверен, что было хуже во время пребывания в этой холодной, сырой клетке. Многочисленные порезы на моем теле, когда они брали у меня кровь, переливая ее в склянки и кубки, а затем в рот. Зная, что они используют часть меня для создания новых Вознесенных. Они кусали меня, пока эта сука Королева и ублюдок Король смотрели, получая удовольствие от моей боли. Или как Король заставлял меня смотреть, как он убивает, но не перед тем, как совершить все зверства, которые только можно совершить по отношению к другому? Он позволял им поворачиваться ко мне, пока один из них не заканчивал жизнь бедняги. Были и полуатлантийцы, которых они нашли, и полнокровные, оставшиеся в Солисе после войны, которых они держали в других клетках еще до моего рождения. Что они с ними делали. Кровь, которую я должен был пить, чтобы остаться в живых. Или это были касания? Ласки, которые сначала были жестокими, а потом становились нежными без всякого предупреждения.

Медь зазвенела под пальцами, и в голове возник образ черноволосой стервы, как бы мне не хотелось забыть, как она выглядит, ведь это была ее особенность.

Королева Илеана.

Кровавая королева.

Она была живым доказательством того, что красота — не более чем внешний фасад, потому что она была самой ужасной из всех. Ее прикосновения были скребущими, острыми ногтями, которые впивались в мою плоть, а затем превращались в почти любовные поглаживания, всегда соблазнительные, всегда очень… эффективные.

Именно это доставляло ей большее удовольствие, чем брать мою кровь: наблюдать, как мое тело подчиняется ее требованиям, а я проклинаю ее и борюсь с цепями, сковывающими меня, бросая в нее все оскорбления, которые только мог придумать. Даже после того, как она устала быть единственной, кто причинял такой вред, и ее место заняли другие, такие же, как Илеана, я все еще слышал ее смех, мягкий и звонкий, как ветряные колокольчики, которые когда-то висели в садах Эваемона, те самые, которые я сорвал в слепой ярости по возвращении домой, напугав мать и заставив отца молчать несколько дней.