Через полчаса я полностью собранная стою перед зеркалом, всматриваясь в собственное отражение. Платье сидит прекрасно, подчеркивая достоинства фигуры, жесткий корсет вынуждает держать осанку ровно, придавая мне некое подобие уверенности, но взгляд выдаёт усталость и обречённость.

Я медленно выдыхаю, пытаясь собрать остатки решительности и сил. Здесь я не просто заложница, а ключ к клетке Аристея (которую еще необходимо найти), и нужно использовать известные мне козыри в свою пользу. Необходимо выждать, а потом уже действовать, как учил меня Харпер в «Тритоне», даже если теперь он оказался по другую сторону баррикад.

Я тщательно поправляю тонкую мерцающую серебром ленту, вплетённую в замысловатую косу, уложенную вокруг головы. Легко коснувшись кончиками пальцев гладких прядей, я позволяю себе еще раз убедиться, что причёска идеально держит форму, подчёркивая утончённую линию шеи.

Опустив взгляд ниже, медленно разглаживаю серебристое платье, плотная ткань приятно холодит ладони и кажется почти невесомой, несмотря на тугой корсет, не позволяющий расслабиться ни на мгновение. Аккуратно приподняв край наряда, я аккуратно ступаю в предложенные Ириной туфли — изящные, с тончайшими ремешками, пересекающимися на лодыжках. Короткий, почти невесомый шаг вперёд, и тонкий каблук глухо стучит по мраморному полу, словно производя отсчёт оставшегося у меня времени.

Я снова поднимаю глаза к своему отражению и не могу избавиться от ощущения, что вижу не себя, а красивую незнакомку. Девушка в зеркале кажется чужой, словно сошедшей со страниц исторической хроники, давно забытой и покрытой пылью. Образ абсолютно не похож на тот, в котором я привыкла появляться на шумных вечеринках и официальных приёмах в стенах Улья. Там я была сильной, уверенной, облачённой в стильные и порой чрезмерно откровенные наряды, подчёркивающие мой высокий статус. Сейчас же отражение кажется уязвимым и непривычно мягким, почти беспомощным.

Мысли о доме навевают тоску, глубокую, но странным образом отрезвляющую. Всё, что я знала о своём детстве и юности, может оказаться фальшью, искусно созданной иллюзией. Как тогда полагаться на себя, свои воспоминания, чувства? В памяти неожиданно возникает лицо Эрика. Последняя наша встреча на борту катера, где, как мне сказали позже, он погиб вместе со всей командой. Выжила только я…

«Верь только мне», — произнёс он тогда. Но как я могу… Как я могу, если больше не знаю, что можно принимать за истину?

— Нам пора, Ариадна, — голос Ирины звучит тихо и с явной осторожностью, обращая на себя мое внимание и давая еще несколько секунд на размышления.

Я последний раз бросаю взгляд в зеркало, расправляю плечи и решительно киваю:

— Веди.

Она склоняет голову и выходит первой, мягко отворив тяжёлую дверь моей комнаты. Я следую за ней, стараясь двигаться размеренно и спокойно, хотя сердце пойманной птичкой колотится в груди. Мы неспешно минуем длинный коридор, освещённый старинными настенными бра, бросающими на стены мягкие янтарные отблески. Вместо окон здесь глубокие ниши, заставленные искусными статуями и вазами, наполненными экзотическими цветами, источающими сладкий дурманящий аромат.

Ирина шагает впереди, не поднимая взгляда и не говоря ни слова. Я не настаиваю на поддержании разговора, предпочитая сохранить остатки самообладания до предстоящей встречи. Наконец мы достигаем массивных дверей, украшенных тонкой резьбой и покрытых позолотой. Они напоминают парадные ворота какого-то средневекового замка, а не внутренние двери подземной цитадели.

— Это тронный зал, — шепотом произносит Ирина, остановившись у порога и не решаясь войти первой.

Я замираю, внезапно осознав, что была здесь всего несколько часов назад. Правда, Кайлер вел меня немного другим путем, или это изменившееся освещение так повлияло на мое восприятие? Сейчас изнутри доносятся негромкий гул голосов и едва различимая мелодия, явно не вписывающиеся в мрачную атмосферу моей недавней встречи с Аристеем, где он вывалил на меня столько информации, что я до сих пор не могу до конца ее переварить.

Интрига и опасение смешиваются в тревожный коктейль, пальцы рук охватывает нервный тремор. Сделав глубокий вдох, я уверенно шагаю вперёд, прямо в проем бесшумно открывшихся передо мной дверей.

От прежнего мрачного великолепия зала не осталось и следа. Теперь антураж помещения напоминает ожившую сцену какой-то роскошной театральной постановки. Изумительные люстры переливаются золотом и серебром, бросая отблески на идеально сервированный стол, уставленный фарфором, серебряными блюдами и хрустальными бокалами. Вдоль стен горят свечи, отражая тёплый янтарный свет на старинные гобелены и резные панели, ранее скрытые во мраке. В углу разместились музыканты с инструментами в руках. Мягкие переливы скрипки и низкое звучание виолончели наполняют пространство нежной, почти сюрреалистичной мелодией. Я удивлённо приостанавливаюсь, поражённая живой музыкой, которую уже давно не слышала.