— Думаю, его дружбу с моей матерью твоя мама могла бы воспринять превратно. Возможно, он не хотел, чтобы твоя мама думала, будто у него роман с моей. Могу заверить, что я никогда не видела между ними ничего интимного, чем несколько объятий и поцелуев в лоб. Моя мать не была разлучницей, – защищается она, пытаясь сохранить образ женщины, которую я никогда не видел.

— Для меня это все еще звучит как измена. Необязательно переспать с кем-то, чтобы изменить своей семье эмоционально.

Она опускает голову и перебирает пальцы.

— Признаю, я тоже так думаю. И, полагаю, Оуэн придерживается того же мнения. Возможно, поэтому он хранил нас в тайне – чтобы пощадить чувства твоей мамы, а также твои и твоих сестер.

— Это уже не имело бы значения. Как и ты, мои сестры, возможно, смотрят на отца сквозь розовые очки, но мы с мамой знаем правду. Однажды обманщик – всегда обманщик.

Выражение жалости на ее ангельском лице заставляет меня сжать кулаки. Я отворачиваюсь, делая вид, что смотрю в окно, лишь бы не чувствовать вины, которую пробуждает во мне ее сочувствие.

— Я просто хотела, чтобы ты знал, но я бы предпочла, чтобы это осталось между нами. Может быть, однажды он сам расскажет тебе обо мне. Но до тех пор, если бы ты мог сохранить услышанное в секрете, я была бы очень благодарна.

— Ист знает?

— Он однажды ходил к твоему отцу, поскольку пришел к тому же выводу, что и ты.

— Отлично, – я язвительно усмехаюсь, и у меня дергается скула, от осознания, что даже мой предполагаемый лучший друг не сказал мне ни слова.

— Не сердись на Иста. Твой отец попросил его ничего не говорить ни одному из нас.

Ист не обязан хранить верность моему отцу, но уж мне-то должен. Понимая, что больше ничего не может сделать, Скарлетт открывает дверь и собирается выйти.

— Скарлетт.

— Да?

— Прости, что был таким мудаком в тот вечер. Ты приняла на себя основной удар моей ярости и совсем этого не заслужила. Я знаю, что облажался.

— Извинения приняты, – робко улыбается она.

— Скарлетт, можно спросить?

Она кивает.

— Почему ты на него злишься? На моего отца, я имею в виду?

— Потому что я устала жить жизнью, наполненной невыскананными секретами. Их единственная цель – причинять боль.

— Эх, но в этом-то и загвоздка, не так ли? Мой отец слишком любит свои секреты, чтобы от них отказаться.

— Я начинаю это понимать, – отвечает она.

Кольт

Линк: Нам надо поговорить. Заезжай в «Гринд» перед учебой.

Вот и все сообщение, что я получил от своего кузена за все выходные, после того как устроил сцену в «Латунной Гильдии». Больше ему ничего не нужно было писать, чтобы я понял – что он, как и Ист, на меня зол.

Нет, черт возьми.

Хуже.

Он разочарован.

Я откидываю голову на подголовник и думаю о том, до какой степени я все запортачил, если даже Линк мной недоволен. Так было не всегда. Было время, когда Линкольн верил, что я не могу быть неправ. Он сунул бы руки в горящую печь, уверенный в том, что в какую бы дурацкую историю я ни влип, это никогда не было по моей вине.

В памяти всплывает один конкретный эпизод из нашего прошлого, ленивый летний полдень, и, как бы я ни пытался отогнать это воспоминание, бессильно отдаюсь его власти.

Я рассекаю воду, как акула, мои уверенные гребки приближают меня к плавучей доске, на которой она загорает в своем желтом бикини в горошек. Я знаю, что выпендриваюсь, но если хочу, чтобы Кеннеди смотрела на меня так же, как на моего кузена, я должен дать ей для этого повод. Возможно, плавать, как олимпийский чемпион – не самый лучший способ, но я должен что-то попробовать. А вынудить ее поцеловать меня силой не получится – в прошлый раз, когда я попытался провернуть этот номер, она вытолкнула меня из нашего домика на дереве и сломала мне руку. На этот раз она должна сама прийти ко мне, если хочет свой первый поцелуй. Всем известно, что Линкольн тянет резину и не сделает этого.

Меня охватывает чувство вины, когда я думаю о причине, по которой он до сих пор не сделал первый шаг. Он знает, что она мне нравится. И поскольку он меня любит, не станет мне мешать, когда дело касается Кен. Он всегда был таким – самоотверженным.

Я же, с другой стороны, не знаю значения этого слова.

Под грузом этих отвлекающих мыслей я сбиваюсь с ритма и в итоге глотаю озерную воду. Выбравшись на деревянный плотик, я не знаю, радоваться мне или злиться, что никто не заметил, как я позорно провалил свою и без того неидеальную попытку плыть баттерфляем. Хватаю полотенце, чтобы вытереться, и сажусь рядом с девушкой, которую пытался впечатлить. Ее ноги болтаются в воде, а взгляд прикован к Линкольну, который гребет на ее каноэ.