Я встряхиваю его за плечи, пытаясь вытянуть объяснение, но он не отвечает мне. Он просто продолжает рыдать, раскачиваясь взад-вперед и бессвязно бормоча что-то себе под нос.

— Помоги ему! – кричу я матери, но она стоит поодаль и наблюдает, как мой кузен разваливается на части. — Мама, я сказал, помоги ему! – кричу я снова, но она по-прежнему сохраняет свою непоколебимость.

Как она может просто стоять и ничего не делать? Я никогда еще не ненавидел ее так сильно.

Я прижимаю Линка к себе, чувствуя себя совершенно беспомощным. Мои слезы начинают свободно скатываться по щекам и увлажнять землю под нами, смешиваясь с его слезами. Линку требуется вечность, чтобы успокоиться, но как только он прекращает свое безумное раскачивание, я с облегчением вздыхаю. Когда все его слезы высыхают, его налитые кровью глаза поднимаются на мою мать.

— Ты знала? – его голос так охрип от криков, что мне требуется минута, чтобы осознать, что именно он у нее спросил.

— Да, – отвечает она ему напряженно.

— Кто еще?

— Все, что тебе нужно знать, – это то, что никто за пределами этой семьи не расскажет того, что ты узнал сегодня.

— Верно, – он усмехается, звуча старше своих двенадцати лет. Он смахивает грязь с колен, но отказывается вставать. — Я всегда знал, что он ненавидит меня. Теперь я знаю почему.

Моя мать делает три быстрых шага к нам, отталкивает меня и с такой силой хватает Линкольна за подбородок, что у того не остается выбора, кроме как смотреть на нее с колен.

— Посмотри на меня, Линкольн. Ты – Ричфилд. Это все, что имеет значение. Ты понимаешь меня?

Его глаза снова наполняются слезами, но он отказывается сводить с нее свой пристальный взгляд.

— Скажи это, дитя! Я – Ричфилд!

— Ты делаешь ему больно! – кричу я, пытаясь оттянуть мать, но ее ногти лишь глубже впиваются в его кожу, оставляя багровые вмятины на подбородке.

— Я сказала, скажи это, Линкольн! Я – Ричфилд!

Его бездонные, как океан, глаза становятся яростными, когда тот начинает подниматься.

— Я – Ричфилд.

— Громче.

— Я – Ричфилд.

— Я сказала громче! – кричит она.

— Я – Ричфилд!

— Вот именно! Ты Ричфилд. Все остальное не имеет значения. Только это. Я достаточно ясно выражаюсь?

Он кивает, смахивая непокорные слезы, что сумели вырваться во время ее жестокого натиска.

— Хорошо. А теперь скажи мне. Где моя несчастная сестра?

— Внутри, – хрипит он, расправляя плечи и указывая красным подбородком в сторону главного дома.

— Мне нужно поговорить с твоей матерью. Именно она должна была напомнить тебе, кто твоя истинная семья.

— С ней не все в порядке.

Другими словами, тетя Сьерра, должно быть, напилась и забилась в какой-нибудь угол.

— Моя сестра всегда не в порядке, – говорит моя мать с брезгливой усмешкой, а затем поворачивается ко мне. — Останься здесь с кузеном. Я не хочу, чтобы вы заходили в дом в течение следующего часика. Мне нужно кое-что прояснить и напомнить дорогому губернатору, кто на самом деле управляет этим городом.

Я киваю, слишком напуганный, чтобы издать хоть звук. Я никогда не видел свою мать такой. Стоящая передо мной женщина могла бы быть и вовсе незнакомкой, я совсем ее не узнаю. Для кого-то, кто пытался вдолбить мне, что проявление эмоций, каких бы то ни было, – это высшая степень неудачи, она сама только что дала им волю.

Это не было просто недовольством или расстройством. Это была демонстрация необузданной ярости.

Когда она уходит, я смотрю на Линкольна в поисках ответов.

— Что, черт возьми, только что произошло? Почему ты плакал?

— Это уже не имеет значения. Тетя Коллин права, – он пожимает плечами.

— В чем?

— В том, кто я есть.

Мои брови сдвигаются от недоумения из-за смутного объяснения и улыбки, что играет на его губах.

— Ты пришел за мной, – говорит он, меняя тему.

— Конечно, пришел. Если я тебе нужен, я всегда буду рядом.

Его голубые глаза вновь сияют ярким светом, и у меня возникает чувство, будто я для него самый важный человек. Он обнимает меня за плечи, наши виски соприкасаются.

— Я люблю тебя, Кольт. Ты тот брат, который у меня должен был быть.

— Ах, только не будь таким неженкой, – дразню я, игриво толкая его локтем в живот.

Бессмысленно говорить ему, что я чувствую то же самое. Он и сам это знает.

— Так чем займемся ближайший час?

— Погуляем, – улыбается он, вытирая слезы с щек и размазывая грязные полосы по лицу. — И, может быть, если мне повезет, я заблужусь в этом лесу и забуду, что за его пределами существует другая жизнь, – тихо добавляет он, всматриваясь в глубь чащи, словно в ней сокрыто то спасение, которого он так жаждет. Боль, вновь прозвучавшая в его голосе, заставляет мою грудь сжаться от страха.

— Если ты когда-нибудь заблудишься, я найду тебя, – клянусь я, не желая позволить лесу удержать его.

Он – все, что у меня есть.

Он наклоняет голову ко мне, и на его губах вновь появляется искренняя улыбка.