При любых других обстоятельствах я бы неохотно пошел куда бы то ни было с этой женщиной, но одно упоминание о кузене заставляет меня безропотно последовать за ней. Я спрыгиваю с кровати, хватаю обувь и куртку, на ходу пытаясь одеться, едва поспевая за ее длинными шагами. Мы садимся в машину, и она приказывает водителю ехать к тете Сьерре, на другой конец города. Я стараюсь не ерзать на сиденье, гадая, что же такое случилось с моим кузеном, что потребовало визита от моей матери. Хотя у меня миллион и один вопрос, почти всю дорогу до его дома мы молчим. Что-бы не случилось, это, должно быть, серьезно.

Плечи моей матери кажутся напряженными и одеревеневшими, даже если ее стоическое выражение лица говорит об обратном.

Коллин Ричфилд не проявляет эмоций. Никогда.

«Чувства – для слабаков», – говорит она. «А Ричфилды никогда не бывают слабыми».

Моя старшая сестра Мередит – точная ее копия, холодная и бесчувственная. В прошлом месяце ей исполнилось пятнадцать, на два года больше, чем мне, но по тому, как она идеально копирует нашу мать, можно поклясться, что она отпраздновала свое сорокалетие.

Я знаю, мама хочет, чтобы я был больше похож на сестру, но мне это трудно дается.

Если я нахожу что-то смешным – я смеюсь.

Если я нахожу что-то печальным – я плачу.

Если что-то выводит меня из себя – я кричу и ломаю вещи.

И если я что-то люблю – я это показываю.

Для моей матери такое поведение недопустимо. Она говорит, что во мне слишком много от моего отца, и говорит это так, будто в этом есть что-то плохое. Я не против быть похожим на папу. По крайней мере, он по-прежнему целует меня на ночь, хотя я твержу ему, что для этого я уже слишком взрослый. Он по-прежнему играет со мной в мяч, когда я его прошу, и устраивает сюрпризы в виде походов в кино с обещанием потом поесть вредной еды. Он не стыдится проявлять свои чувства и осыпает меня вниманием и любовью при каждой возможности.

Но все это меняется, когда рядом мама. Тогда он выключает все эмоции для окружающих так же легко, как выключает кран с водой.

Я пытался понять, как он это делает, чтобы тоже так уметь. У меня почти получается, но нужно продолжать практиковаться, чтобы стать в этом искусстве настоящим мастером. Таким образом, когда мама будет рядом, она не будет на меня сердиться, когда я покажу ей, что тоже могу быть каменным.

Она наконец-то будет мной гордиться, а для нее гордость – это самое близкое к чувству любви. Она будет любить меня.

К несчастью для меня, сейчас я не в силах скрыть то, что чувствую. Доказательство тому – мое сердце, которое колотится с бешеной скоростью. Я раз за разом вытираю вспотевшие ладошки о колени, гадая, что же такое произошло с моим кузеном, что даже безупречное самообладание моей матери дало трещину.

— Что случилось с Линком? – спрашиваю я, не в силах больше сдерживаться, но мать отказывается даже взглянуть на меня.

Еще одна жемчужина мудрости от дорогой матушки гласит, что человек должен говорить лишь тогда, когда к нему обращаются. Она убеждена, что посредством наблюдения можно узнать о человеке гораздо больше, чем заполняя время пустой болтовней.

«Слова дешевы и с легкостью искажают истину», – любит говорить она. «Наблюдение же за поступками человека, однако, на вес золота».

— Мам. Зачем мы едем к Линку? – повторяю я, устав от ее молчания.

— Все, что тебе нужно знать, – это то, что ты нужен ему. Вот и все.

— Но зачем?

— Кольт! Хватит вопросов. Если он сочтет нужным рассказать тебе сам, он это сделает. Сейчас от тебя нужно лишь твое присутствие, а не бесконечная болтовня, – отрезает она, переводя взгляд на мелькающие за окном пейзажи. — И помни – долг, честь и семья: только это важно в этом мире.

Я надеюсь, что это не так, потому что свою семью я в основном ненавижу.

Когда водитель подъезжает к поместью Гамильтонов, я выбегаю к дому, но замираю на полпути, заметив, что мать не следует за мной. Вместо того чтобы войти внутрь, она разворачивается в противоположную сторону и направляется к дубраве Оукли. Озадаченный, я иду за ней, как вдруг откуда-то из глубины леса доносится болезненный стон.

Линкольн.

Я несусь на звук его крика, с бешеной скоростью обгоняя мать. Когда я, наконец, нахожу его, он стоит на коленях, истерично рыдая и крича в пустоту. Эта картина повергает меня в ступор.

Линкольн для меня больше чем кузен. Он всегда был мне братом – тем, кто защищает и заступается за меня, когда больше некому. Пока все остальные в нашей семье фальшивые и холодные, он единственный, кто отказывается подчиняться нашему бессердечному наследию. Его доброта и нежная душа затмевают всех нас, поэтому видеть его в таком состоянии ранит мое сердце.

— Линк? Что с тобой? Что случилось, Линк? – лепечу я, медленно приближаясь к нему.