— Я хотел бы помочь тебе, парень, — говорит он, чуть кивая, — но все, что я могу сказать — скорее всего, это несчастный случай... такое случается... сердце может не выдержать. Вот просто взять и остановиться. — Голос у него ровный, будто плеер заело на одной фразе, а мне в голову этот бред не лезет, не вмещается в череп, я будто пихаю в себя чужую правду, а она не идет — отторжение. Я медленно закрываю глаза, пытаюсь дышать ровно, сосчитать до десяти, как учат в каких-то убогих книжках по управлению гневом, только вот цифры путаются, дыхание сбивается, и ничего у меня, блядь, не получается — потому что нет внутри покоя, нет никакого "принять", "отпустить", "отгоревать", потому что я не психотерапевт, я — брат, а у брата сейчас умер брат, и мне плевать на все правила, мне надо знать. Я распахиваю глаза резко, будто мне под веки вбили гвозди, смотрю в его морду с такой злостью, что сам себя пугаю.

— Кто его привез? Кто нашел? Где он лежал, как, когда, кто видел его первым? — спрашиваю, и в голосе нет ни просьбы, ни надежды — одна ярость, рвущаяся наружу, как кипящее железо из трещины в трубах. Он делает шаг назад, но все еще держит лицо, это я уважаю, даже несмотря на то, что сейчас я его размолю в кашу.

— Повторюсь, — говорит он сухо, — все, что я мог сказать, я уже сказал. И даже показал.

Вот тут и все. Щелкнуло. Как нож перерезал внутри что-то, лопнула тонкая жила, держащая меня от края. Я не почувствовал, как нога сама шагнула вперед, как кулак взлетел вверх и врезался в его скулу с хрустом, будто я бил не человека, а старую гипсовую маску. Он не успел закрыться, я пошел вторым, третьим, в живот, в грудь, в лицо, пока кровь не хлынула у него из носа, пока зубы не закачались, пока он не застонал, как порванная собака, но я не остановился, я орал, бил, кричал, потому что иначе я бы умер — прямо там, рядом с Шуркой, рядом с той морозильной камерой, где все уже закончилось.

— ПОЧЕМУ ОН?! — кричу в упор, не слыша себя, — ПОЧЕМУ, БЛЯДЬ, ОН, А НЕ Я?! — кулаки дрожат, плечи ходят, лицо горит от злости, а по щекам — сука — текут слезы, настоящие, тяжелые, будто с кусками души, и я понимаю, что все, поздно, остановить уже не получится, и может это хорошо. Меня оттаскивают — руки, какие-то руки, за плечи, за спину, оттягивают, как бешеную собаку от мяса, и я не сразу понимаю, кто это, пока не слышу голос — глухой, безжизненный, как после войны.

— Надо ехать. — Костя. Хватает меня, тянет, увозит, как раненого, хотя я, может, и сам бы его сейчас приложил — плевать уже, на всех плевать, — только руки ватные, и сил нет даже плюнуть. И я иду. Ноги сами. Мозг где-то далеко. Только сердце как мотор — бьется, бьется, как будто если остановится, нас с Шуркой не останется совсем.

После этого мы поехали к Косте, молча, как три тени в одной машине, и я даже не помню, как добрались, не помню дороги, кто за рулем, как я вошел в его квартиру — может сам, а может меня кто-то затащил, просто помню — было тихо, и пахло пылью, сыростью, и чем-то старым, как будто сама смерть здесь уже разлеглась на диване, закинула ноги на стол и ждала, когда мы ей нальем. Мы и налили. Пили, не говоря ни слова, как пьют не чтобы напиться, а чтобы затопить в себе крик, боль, шевеление мыслей, которые скребутся внутри, как крысы в мешке. Глоток за глотком, в глаза друг другу не смотрели, просто лили в себя яд, думая, что он вытравит из нас пустоту. Не вытравил. Ничего не изменилось. Так прошло два дня, как в параллельной реальности, как в черно-белом фильме, где ты не герой, а просто мебель. Похороны — будто кто-то нажал плей, и вот ты снова на ногах, на кладбище, посреди суетящихся тел, гудящих голосов, чужих лиц, фальшивых соболезнований. Придурки в погонах, его бывшие коллеги, как мухи на говне, все жужжат, играют скорбь, но я-то знаю, суки, где вы были, когда его хоронили по-настоящему — медленно, изнутри, руками того самого хирурга.

И она там была, Алина. Если я правильно помню, его девушка. Худая, как щепка, в черном платке, по щекам — слезы, нос красный, глаза опухшие, губы дрожат, как у ребенка, и видно, что ей херово, по-настоящему. У нее на лице было то же, что и у нас внутри — пусто, будто душу выдрали. Мы стояли в стороне, в нас уже плескался алкоголь, как снотворное, чтоб выстоять этот день, чтоб не сорваться, не разнести к чертям этот сраный участок земли, где сейчас закопают Шурку.

Когда гроб стали опускать в яму, она рухнула на колени, будто ноги у нее отрубило, кто-то кинулся, поднял, увел, а я остался стоять и смотреть, как его опускают в землю, как крышка гроба исчезает в яме, как будто не человека, а воспоминания хоронят. Я не мог дышать. Физически. Просто не шло. Как будто воздух стал бетоном.

Мы так и не поговорили. Так и не пожали друг другу руки, не хлопнули по плечу, не пошли бухать по-братски. Мы срались, как два идиота, и каждый знал, что другому до смерти не все равно, но гордость, обида, херня какая-то — все мешало. Мы тянули с этим "поговорить", как дураки тянут с визитом к врачу, а потом бах — и поздно, метастазы, похороны, холодная земля. За это время мы могли бы напиться, могли бы вспомнить детство, могли бы просто быть рядом. А теперь — нихуя. Пустота. Потому что сердце у него не само остановилось. Не верю я. Никогда не поверю. Потому что если б все было чисто, заключение мне отдали бы. А раз не дали — значит, прикрывают. Значит, след есть. Значит, не остановка это, а убийство. Спланированное. Хирург. Урод. Скотина. Его работа. И если это так — я вырежу всех. Каждого. Кто знал. Кто помог. Кто смотрел и молчал. Вырежу, как свиней. Без пощады. Без лишних разговоров.